Но в тесном туннеле лишь один мог схватить ее по‑настоящему, другим не хватало места.

Зато она чувствовала их запах – вонь, напоминающую вонь не выброшенного мусорного бака посреди августовской жары, вонь слезящегося выброшенного сыра, вонь трупных червей и разложения.

Тварь потянула снова. Гигантский рывок, скрипящий суставами, который заставил Бернис взорваться пронзительным криком.

И тут цепь ослабла.

Просто взяла и ослабла.

Сила рывков твари обрушила балку.

И балка рухнула вниз по шахте.

Бернис свернулась в клубок в руках у твари, пригнула голову как можно ниже.

Внезапное высвобождение лишило тварь равновесия, так что она непроизвольно согнулась пополам, верхняя часть ее тела теперь прикрывала Бернис.

И как раз вовремя. Тяжелая цепь хлестнула тварь по спине, а следом понеслись обломки балки и еще с десяток сорванных ее падением кирпичей. Они обрушились с полновесным грохотом, будто мини‑лавина каскадом попадали на спину твари. Пара кирпичей ударила тварь по голому черепу.

И вот Бернис лежит среди обломков, почти придавленная оглушенной тварью. Тварь не застонала и вообще никак не прореагировала на боль, но сила ударов, очевидно, оглушила ее.

Бернис с трудом выкарабкалась из‑под упавшего на нее тела. Вот она уже на ногах. Падение кирпичей застало остальных монстров врасплох, и они отступили на несколько шагов в глубь туннеля, чтобы уберечься от лавины.

Вот руки Бернис нащупали металлические скобы. К тому времени, когда вампиры стряхнули оцепенение и бросились за ней, она была уже недосягаема.

Вытянутые руки тварей царапали камень, но им удалось только провести когтями по подошвам ее сапог; а она все карабкалась к свету уличных фонарей, спускающемуся к ней через решетку водостока.

На какое‑то сумасбродное мгновение ей захотелось остановиться и рассмеяться им в мертвые белые лица, выплеснуть на них поток язвительных оскорблений. Но, сосредоточив все свое внимание на решетке над головой, девушка продолжала карабкаться вверх.

Вскоре они оправятся от потрясения и последуют за ней.

Стальные петли были скользкими ото мха; она заставляла себя сосредоточиться на том, чтобы крепче хвататься за них и осторожно ставить ноги.

Что бы ты ни делала, девочка, только не поскользнись. Если ты упадешь в эти подставленные руки, они уже никогда тебя не отпустят.

Сердце у нее учащенно билось, подстегиваемое адреналином, возбуждение опаляло все ее тело до самых кончиков пальцев.

Еще пять скоб – и она будет у решетки, встроенной в мостовую у нее над готовой.

Вот она, решетка.

Бернис подтолкнула.

Поднатужилась еще, толкая железную решетку вверх.

Проклятие! Не сдвинуть.

– Помогите! Выпустите меня! – Она кричала, пока не заболело горло, и все еще ни следа прохожих.

И откуда им здесь сейчас взяться, в отчаянии подумала она. Понедельник, наверное, часа три утра.

Покрепче упершись ногами в металлические скобы, Бернис толкнула решетку обеими руками. Стоит ее ноге соскользнуть, и она обрушится прямо в подставленные руки монстров.

Она представила себе, как их подвижные языки жадно слизывают кровь с ее исцарапанной кожи.

Бернис помедлила, прислушиваясь, но услышала только, как хлюпает и грохочет у нее на шее пульс; если не считать этих ударов, до нее доносился только шелест ветвей, которыми ветер играл где‑то на поверхности.

Что теперь?

Ей ни за что не поднять стальную решетку над головой; вероятно, многолетние наслоения дорожной грязи и занесенной ветром пыли намертво сцементировали ее с окантовкой стока в мостовой.

Она глянула вниз.

Первая из тварей уже начала взбираться вверх по шахте. Из‑под жирных полос черных бровей горели глаза. Губы приоткрылись в ухмылке. Острые, как у пантеры, зубы поблескивали в свете фонаря.

Он знает, что может схватить меня, когда пожелает, уныло подумала Бернис.