Мэри больше ничего не сказала.

Они продвигались вниз по спирали галактики прыжками не дальше поля зрения приборов. Прошли сутки, и лаагов они больше не встречали. Потом еще сутки с тем же результатом. И еще сутки.

– Наверное, мы уже обошли лаагов, – заметила Мэри наконец.

– Похоже, – сказал Джим. – Впереди есть интересные планетные системы. На двадцать‑тридцать световых лет вперед я вижу скопление как минимум восьми звезд типа G0 в пределах десяти световых лет. Если хоть у одной есть обитаемые миры, мы нашли Раулев рай. Может быть, стоит свернуть до диаметра и спуститься по нему.

Поскольку кораблей лаагов все еще не было видно, они потихоньку сдвигались к диаметру.

– Есть возражения? – поинтересовался Джим.

– Нет, – отозвалась Мэри, – это хорошая мысль.

В последнее время, хоть Джим и не понимал почему, их отношения улучшились. Выслушав ее согласие, он отрегулировал управление кораблем и одним прыжком преодолел большую часть дистанции в полтора световых года, отделявших их от диаметра.

– Все равно будем следить, – сказал Джим. – Ты веди наблюдение вверх по спирали галактики, а я вниз, по направлению движения. Да, чтобы не забыть, меня все еще не клонит в сон. А как ты?

Они договорились сообщать друг другу, если заметят признаки усталости.

– Я тоже, – сказала Мэри, – но я два раза звала тебя, а ты спал. Ты еще переспрашивал потом, чего я хотела.

– Правда? – удивился Джим. – Я такого не помню. Ты уверена?

– Конечно; я твои ритмы сна и бодрствования еще в лаборатории изучила, – ответила Мэри.

– Ну, это сходится с тем, что я заметил на базе, когда только слился с кораблем, – сказал Джим. – Тогда понятно, как Рауль продолжал двигаться в нужном направлении, если «Охотник на бабочек» передвигался силой его разума. Думаю, до конца полета нам не стоит беспокоиться насчет сна. Мы, похоже, можем спать, сами того не зная, и будить друг друга при необходимости. Так вот, о чем это я говорил? Да, если здесь, ближе к центру галактики, и есть корабли лаагов, то у диаметра мы скорее на них наткнемся.

– Где ты вырос? – неожиданно спросила его Мэри.

– Мои родные места похожи на те, что вокруг базы, – сказал Джим. – Родился я в больнице в Денвере, но моя семья жила в Эдмонтоне. Там я и вырос. Каждый мальчишка в пять лет хочет стать пограничным пилотом; я вот так и не расхотел. Я прошел все тесты и попал сюда.

– А братья или сестры у тебя есть?

– Нет, я единственный ребенок, – важно заявил он.

Важность была напускная; но он не учел своей новой способности к детальным воспоминаниям. Он снова стал ребенком, снова был дома, в горах. Снова представлял, каково было бы играть с братом или сестрой. Он всегда воображал брата или сестру помладше. Джим вспомнил с мучительной ясностью, как совсем маленьким объяснял маме, что будет очень хорошо заботиться о братике или сестричке, пусть только она родит ему одного или двоих. Только годы спустя он понял, что желание его было несбыточным по медицинским причинам: обстоятельства его собственного рождения не позволяли матери иметь еще детей. Тогда, в детстве, он понял только, что расстроил ее своим вопросом.

– Мы жили в окрестностях Эдмонтона, – сказал он Мэри. – Мой отец был металлургом и специализировался на добыче металла из воды. Он занимался консультированием и все время уезжал куда‑то на другой конец света.

– Они до сих пор там живут? – спросила Мэри.

– Они оба умерли, – ответил Джим. – Отец погиб из‑за несчастного случая во время подводной инспекции.