Но первый шепчет ему на ухо: "Мы
хотим обратиться в христианство, хозяин", - а второй всовывает ему в руку
монету, страж убирает жезл, - которым преграждал вход, и джентльмены
иудейского вероисповедания входят. Звучит орган! Двери закрываются. Войдем
послушать проповедь мистера Сэмпсона или поваляемся на травке снаружи?
Предшествуемый золотогалунным сторожем, Сэмпсон направился к кафедре,
розовощекий и благодушный на загляденье. Но потом, когда он воздвигся над
ней, почему лик его преподобия покрылся смертельной бледностью? Он взглянул
на западную дверь церкви - там по обеим ее сторонам стояли жуткие иудейские
кариатиды. Тогда он перевел взгляд на дверь ризницы рядом со скамьей
священника, на которой он сидел все время службы рядом со своими
покровительницами. Внезапно два благоуханных иберийских джентльмена вскочили
с соседней скамьи и расположились на сиденье возле самой двери в ризницу и
скамьи священника, где и просидели до конца проповеди, смиренно потупив очи
долу. Как описать нам эту проповедь, если сам проповедник не знал, что он
говорил?
Тем не менее ее сочли превосходной. Когда она подошла к концу,
прекрасные дамы начали шушукаться, наклоняясь через барьеры своих скамей,
обсуждать ее на все лады и хвалить. Госпожа Вальмоден, сидевшая по соседству
с нашими друзьями, сказала, что проповедь была тшутесная и она вся
сотрокалась. Госпожа Бернштейн сказала, что проповедь была прекрасная. Леди
Мария выразила свое удовольствие по поводу того, что их семейный капеллан
так отличился. Она посмотрела на Сэмпсона, который все еще не сходил с
кафедры, и, стараясь перехватить его взгляд, ласково помахала ему рукой,
сжимавшей платочек. Капеллан, казалось, не заметил этого любезного
приветствия: его лицо было бледно, глаза неотрывно смотрели на купель, возле
которой по-прежнему пребывали упоминавшиеся выше иудеи. Мимо них текли люди,
сначала бурным потоком, скрыв их из вида, затем спокойной струей...
прерывистым ручейком, по двое и по трое... каплями по одному... Церковь
опустела. Два иудея по-прежнему стояли у двери.
Баронесса де Бернштейн и ее племянница еще медлили на скамье
священника, с которым старая дама вела оживленную беседу.
- Что это за отвратительные люди у дверей? И какой ужасный запах
спиртного перегара! - восклицала леди Мария, обращаясь к миссис Бретт,
камеристке своей тетушки, проводившей их в церковь.
- Прощайте, ваше преподобие... У вас прелестный мальчик, он тоже станет
священником? - спрашивает госпожа де Бернштейн. - Ты готова, милочка?
Дверца ограждения открывается, и госпожа Бернштейн, чей отец был всего
лишь виконтом, настаивает; чтобы ее племянница леди Мария, дочь графа,
первой вышла в проход.
Едва леди Мария покидает ограждение, как два субъекта, которых ее
милость столь недавно назвала отвратительными людьми, приближаются к ней. |