– Да как же я вам помогать в бою‑драке супротив Кощея злобного буду, коли лишь ногами на землицу стану – тотчас без задних ног дрыхну, аки сурок какой? Этакий я вам в тягость, ярмом на шею... Ох‑хо‑хохушки...

– Не тужи, выше голову держи.

– Как же мне не тужить не горюниться, коли пользы от меня ни на грош? Как же дальше жить, горемычному? Век с ветки на ветку прыгать, словно глупому пингвину?

– Не переживай, беда твоя – дело временное. Пройдет.

– А скоро?

– Мне думается так, что беда твоя связана с местом. Вот воротимся назад, за шлагбаум полосатый, так хворь твою как рукой снимет.

– Так оставьте меня здесь, а будет на то воля ваша, на обратном пути подберете.

– А ты меня бросил бы в беде?

– Нет, но... я ведь всего‑навсего домовой, а вы волхв великий.

– В дружбе, Прокоп, не размеры важны. Дружба, она взаимности требует, иначе это не дружба, а глупость с одной стороны и мерзость – с другой.

Домовой притих, видимо раздумывая над моими словами. Против обыкновения молчал и четвероногий поэт. Так, в полном молчании мы и вышли к очередному оазису, значительно превосходившему ранее встреченные как величиной, так и характером местности.

Едва покинув лестницу, я по пояс утонул в густых папоротниках, среди которых, извиваясь юркой змеей, затерялась тропинка. Широколистные зеленые побеги густой и упругой массой сопротивляются напору моих ног, превращая каждый шаг в противоборство. Пришлось взять на плечи и кота‑баюна. Он хоть и из семейства кошачьих, но уподобиться дикому коту не в состоянии. Он не может лазать по деревьям и прыгать с ветки на ветку – мешают солидное брюшко и хилость лап, привыкших к балалайке.

– Внимательно смотрите по сторонам, – предупредил я кота и домового. – В таком лесу очень просто устроить засаду или ловушку. Времени у Кощея было предостаточно.

– Может, кота вперед пустить? – предложил домовой. – Как наименее ценного бойца. Если Бессмертный засаду устроил, то он нас предупредит, его‑то не заподозрят – ну шныряет котяра по кустам, и пускай его, а коли лиходей подлянку придумал... невелика потеря.

Разобиженный кот‑песенник презрительно повернулся к домовому хвостом и сделал вид, будто вообще его не замечает.

– Я бы сам пошел, – развел Прокоп руками, – да только вот... а опасности и нет вовсе – кто на кота внимание‑то обратит?

– На простого – никто, я же – кот‑баюн, очень редко встречаюсь в природе, и всяк сразу догадается, что я на особо секретном задании.

– Будешь помалкивать – не догадаются.

– Вот она, человеческая благодарность! – патетически воскликнул баюн. – Мы его, можно сказать, на свалке нашли, вымыли, в люди вывели, а он нам...

– Эх, Василий, Василий, не к месту ты применяешь различные литературные приемы. Они должны подчеркивать, акцентировать внимание или приукрашивать, но не искажать правду до неузнаваемости. Ты же поэт, а не историк.

– Ну немного приукрасил. С кем не бывает?

– Немного? Во‑первых, при чем тут человеческая благодарность? Он же домовой. Во‑вторых, нашли его не мы, а я, поскольку некоторые перебрали пива и валялись в придорожных кустах, да и не на свалке совсем, а на пепелище.

– А разница?

– Разница? – удивился домовой. – Разница та, что пчела мед дает, а оса только жалит.

– В‑третьих, – добавил я, – это не мы его отмыли и вывели, а он тебя до дома довел и отмыл, дабы не шокировать вашу тонкую творческую душу, не буду напоминать чем...

– Да я пошутил... – оскалился кот.