Оля остановилась перед узким темным проулком.

Чутко прислушалась.

Ясновидение кричало в Олиной голове, что ходить туда опасно, но, как назло, не было ни одного прохожего, чтобы увязаться за ним. Подождать? Бесполезно. Этой дорогой срезали путь только школьники, но они давно за партами. Все, кроме Оли, которая опоздала и теперь всматривалась в длинный тесный проход между двумя высокими заборами. Она уже не сомневалась, что там кто-то притаился. Кто-то в полутемном тоннеле. В ловушке. Может, повернуть назад?..

— Чё встала посреди дороги?

Высокая девчонка грубо оттерла Олю в сторону и шагнула в сумрак. Оля судорожно сглотнула мятный запах ее дезодоранта, скользнула взглядом по белоснежным кроссовкам, тесной юбке чуть ниже попы, виниловому рюкзаку и ярко-красной дутой куртке.

— Не ходи туда!

Девчонка обернулась. Светлый хвост на ее макушке взлетел полукругом.

«Барби!» — Оля глазам не поверила.

Но через секунду поняла, что это всего лишь мадамская дочка. Так тетя Алла говорила про ее мать: «Эта мада-а-ама». Презрительно. Рыжая Вера хихикала, а Олина мама волновалась: все знают, что некоторые дамочки очень жадные до чужих мужей, тетя Алла подтвердит. Это Вера может легкомысленно отмахиваться, потому что своего унылого Костю держит за горло ежовой рукавицей, а Олина мама никого не держит.

Оля несколько раз видела мадамскую дочку издали и только один — вблизи. Пару недель назад, в бане. Но тогда ее золотистые волосы висели тусклыми сосульками, а модельную фигуру скрывал обвислый спортивный костюм. Это понятно, туда ходят мыться, а не красоваться.

Горячей воды в городке давно не было, поэтому местные придумали сделать баню при котельной. Платишь немного денег, сидишь на длинной лавке в общем коридоре, ждешь очереди, а потом целый час моешься в одной из душевых комнат. Вернее, там две комнаты — тесный предбанник, тоже с лавкой, и сам душ. Оля ходила с мамой и тетей Аллой раз в неделю — по субботам. С утра мылись, а после делали дома генеральную уборку. Умнее было бы наоборот, но мама велела так.

И вот сидели они на общей лавке с одного ее края, а с другого — Мадама с подружкой и дочкой.

«Представляешь, взяла Сережин станок и побрила ноги! — в полный голос жаловалась Мадама и кивала на свою девчонку. — Ну не дура?! Не удивлюсь, если и в подмышки полезла. Он лицо этим станком бреет, а она — подмышки!» В этот момент из крайней кабинки вывалились три старшеклассника, услышали и дружно загоготали. Оле стало нестерпимо стыдно, словно это ее опозорили перед мальчишками, она ведь тоже тайком брала папину бритву, потому что интересно. И голос Мадамы звучал точь-в-точь как мамин. И смотрели мальчишки на нее — на Олю. А Мадама их даже не заметила: поднялась, подхватила объемный пакет, в котором звякнули бутылки, и пошла в освободившуюся кабинку. Правильно, они с подружкой станут плескаться, пить пиво, курить и хохотать. А Олина мама с тетей Аллой будут их осуждать за тонкой стенкой, прикрывая друг друга полотенцами от местных парней, что подглядывают через окошко под потолком. Только кому надо это подглядывание, если рядом Мадама? Она-то веселее, наверняка не такая рыхлая и неуклюжая и уж точно не приволокла в душ кучу грязного белья для стирки. А у Олиной мамы в пакетах как раз оно. И у тети Аллы целый узел.

Олю вымыли первой и отправили потеть в предбанник. Она смотрела на клубы пара, облепившие тусклую лампочку, и размышляла о подмышках мадамской дочки. Там наверняка есть что сбривать, хоть девчонка эта только на год старше Оли. Но она — как это называют? — акселератка. С заметной грудью и ногами манекенщицы из телевизора.

— Не ходи туда, — повторила Оля, глядя на девчонкины ноги — ноги Барби.