Бочки — две деревянные громадины, схваченные с боков ржавыми обручами, — стояли под синим матерчатым тентом и были единственной Олиной радостью. Она видела их издалека, еще из мясного павильона. Этот павильон напоминал подземный переход возле бабушкиного дома в Саратове: сквозная бетонная труба, широкая и сумрачная, забитая бурлящей толпой. Здесь Оля задерживала дыхание, чтобы не впускать в себя вонь от людей и крови. Спотыкалась. Не хотела смотреть на столы по обе стороны прохода, на красные куски мяса и бараньи головы. Потные мясники орали, торговались, и их голоса гудели вместе с мухами. «Подожди минутку», — говорила мама, щупая склизкий кусок печенки. Оля не ждала, прибавляла шаг и выскакивала на свет и воздух. Бетон сменялся утоптанной землей, потолок — небом, мясной ряд — специями.

Длинные прилавки, холщовые мешочки, щекотные запахи и заветные маринадные бочки: в одной — моченый чеснок, в другой — цицак, соленый острый перец.

«Попробуй, красавица! Самый длинный перчик тебе берегу, кукла-джан!» — приплясывал возле Оли низенький лысый продавец, и в его улыбке вспыхивали золотые коронки. Оля улыбалась навстречу, но не успевала ответить — мама хватала за руку и тащила прочь. Ругала, запрещала оглядываться. Каждый раз. Разве Оля могла объяснить ей, что любит бочки, только их и любит в этой облезлой замусоренной дыре? И что плохой человек не смог бы так замечательно назвать Олю красавицей.

Она ходила бы на рынок без мамы, особенно когда накатывала злость на коров, собак, других детей и вообще людей. Когда дальние горы словно надвигались и кололи снежными вершинами, не оставляя Оле места. Когда больше всего на свете хотелось, чтобы вулкан, к которому прижался город, проснулся и залил всех жидким огнем. Но без мамы нельзя, без мамы — только в школу. «Они на нас все время пялятся», — жаловалась тетя Алла на местных дядек и их крикливых жен. Так и было. Поэтому бочки стали редким Олиным праздником, а убежищем — дикая груша на вороньем кладбище.

Оля сунула руку под подушку и накрыла груши ладонью. Твердые, будто каменные. Странно горячие. Она пока не знала, что с ними делать, но верила, что обязательно придумает.

Ярик затих. На улице несколько заплетающихся голосов запели про экипаж машины боевой, но почти сразу выдохлись и стихли. Значит, из городского ресторана возвращаются танкисты. Пехота поет про шинель, военные начальники — про клен кудрявый, а лейтенанты — «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко». С настоящим им уже не повезло, как и Оле.

В горах раскатилась автоматная очередь, залаяли собаки, а в родительской комнате захрапел папа. Оля унюхала от него ацетоновое еще за ужином, значит, папа пил водку и теперь будет всю ночь рычать горлом под бубнящий телевизор.

Поэтому мама ложилась с Олей — если папа, и телевизор, и водка.

— Не спишь? — Мама прошлепала босыми ногами по холодному полу и продавила матрас цветочно-ночнушечным задом. — Подвинься.

— Мам?

— Что?

— Когда мы к бабушке в Саратов поедем?

— Не знаю.

— Летом?

— Сказала же, не знаю. Спи давай!

Они с трудом умещались на старой солдатской койке. Оля вжалась боком в холодную стенку, неудобно подогнув руку под голову. Она теперь большая, почти как взрослая, но спать с Яриком мама не могла: он вертелся и брыкался. А Оля потерпит, к тому же с мамой она не боится собак. Вернее, их надрывного воя, а еще ночных кошачьих воплей и жалобного мяуканья из подвала. С мамой Оля не одна, хотя бы по ночам.

А спать все равно не хотелось. Все думалось о глупостях.

«Я — слабачка. Задумала накормить Ярика грушами, а сама даже с котенком не справилась.