Мелкие твердые дички густо висели на ветках. Сморщенные, шершавые, темно-коричневые. Груши. Одной будет мало, надо так, чтобы Ярик не разболелся, а сразу. Оля сорвала две. Вспомнила застреленную рыжую дворнягу, ее мелкие конвульсии, долгий тяжелый хрип и сняла третью. Засомневалась, оглянулась на брата.

В щеку ударило тяжелое и холодное, поползло к подбородку, оставляя мокрый след.

Капля. Дождь. Снова дождь.

«Это ерунда, — подумала Оля. — Это не я плачу». Вздрогнула и уронила груши на землю, чтобы утереть лицо.

— Ты что сделала? Я не буду грязные есть! — возмутился Ярик и захныкал: — Олька, пошли домой, у меня ноги замерзли…

Над горой громыхнуло. Если ливанет по-настоящему, то смоет Олю с Яриком прямо в быструю мелкую речку — «речку-говнотечку».

Прошлым летом Оля случайно плюхнулась в нее, еще когда Витя Кавицкий был здоров. Это он придумал перебраться на другой берег, прыгая с валуна на валун. Оля оступилась, скользнула в ледяной поток, мелкий — едва по пояс. И сразу заревело вокруг, сшибло течением, потащило телом по дну. Она и понять ничего не успела, а речка уже пронесла мимо заброшенного ангара, ржавого остова грузовой машины, длинных кирпичных складов и пустой сторожевой вышки. А потом треснула спиной о твердое, крутанула и наконец оставила. Оля выбралась на большой теплый камень, распласталась, словно полумертвая лягушка. Она тряслась и стучала зубами, а Витя кричал с берега. Ответить ему не было сил. Потом Витя ловко перебрался по камням, уронил на Олю свою долговязую тень, стянул футболку и сказал, что надо переодеться и что он, Витя, не будет смотреть. И не смотрел, хотя ей этого немного хотелось.

Оля подняла груши и спрятала в карман. С тоской оглянулась на розовое пятнышко среди темных перьев, но решила оставить куклу здесь: если положила что-то у корней убивающего дерева, считай — подарила. Нельзя передумать. Испорченная Барби не может быть королевой пляжа, теперь она — королева грустных ворон.

Ярик снова заныл. Оля крикнула:

— Наперегонки!

И они понеслись вниз, стараясь обогнать дождь.

Вечером Оля лежала в кровати и слушала причмокивание брата. Мама всегда укладывала их слишком рано, сразу после «Спокойной ночи, малыши!», и бессонный Ярик по два часа кряду обсасывал углы пододеяльника. От его зубов они становились дырявыми, от слюны — твердыми. Когда мама меняла постельное белье и Оле доставался истерзанный братом комплект, она старалась не касаться мерзких углов. Из-за этого засыпалось еще труднее. Иногда Ярик убаюкивал себя песней про парашютистов, повторял одно-единственное слово и бился головой о подушку: «Парашютисты — бух, парашютисты — бух, парашютисты…» Долго, пока не вырубится. Но сегодня чавкал.

За стеной невнятно говорил диктор новостей, мама молчала, а папа хрустел яблоком. Всегда новости и яблоки. Кислые, красно-зеленые, с жесткой клеенчатой кожицей. Оля терпеть их не могла, но мама не покупала другой сорт. Она много чего не покупала, не только нормальные яблоки или мацони. Еще хурму, и чурчхелу, и местную виноградную пастилу, свернутую в трубочку. И заветное-пахучее из бочек.

Оля закрыла глаза и глубоко вдохнула, будто силой воображения можно вызвать несуществующий запах. Как другие мечтают перед сном о романтической любви и приключениях, Оля представила асфальтовую дорогу в город, серую церковь с треугольным куполом, сквер и каменный питьевой фонтанчик, почти почувствовала солнечные лучи на щеках, мысленно свернула в лабиринт одинаковых низких домиков и вышла к рынку.

Бочки — две деревянные громадины, схваченные с боков ржавыми обручами, — стояли под синим матерчатым тентом и были единственной Олиной радостью.