Изольда сильно переживала из-за отцовской несправедливости, но Оля привыкла к потерям и не сомневалась, что ее сглазили. Рыжая Вера с помощью карт и ясновидения как-то нагадала маме семейное проклятие. Тогда все подумали на папин тяжелый характер и только Оля — на себя.

Оля обогнула дом, прошаркала мимо сухого замусоренного фонтана и тоскливо оглядела темную крышу Дома офицеров за деревьями. Дом офицеров — гарнизонный клуб. Там колонны у входа, окошечко кассы в белой стене, рукописные гуашевые афиши под стеклом: «Враг мой», «Жажда мести», «Зита и Радж». Еще одно напоминание.

Да, есть венец безбрачия, а у Оли — бездружия.

Был же до Изольды и Вити Кавицкого Паша Кофман. Пашин папа работал начальником гарнизонного Дома офицеров, поэтому Оля видела все фильмы, бывала на всех концертах в честь Девятого мая, Дня афганца и Двадцать третьего февраля и даже два раза читала со сцены стихи о войне. Рыжая Вера тоже выступала — пела про белый танец и «Господа юнкера, кем вы были вчера?», а мамин начальник майор Еганян декламировал: «Жьжи меня, и я вернусь, только очень жьжи!»

Когда мама пришла работать машинисткой к Еганяну, получилась некрасивая история. Он дал ей перепечатывать списки военных, которых будут хвалить на построении, — три листа неразборчивых фамилий простым карандашом. Мама не понимала его меленький заковыристый почерк, но стеснялась переспрашивать и печатала наобум, а потом генерал зачитывал с трибуны очень нехорошие слова. Потому что она перепутала буквы. И вместо самого Еганяна получилось другое слово, ругательное.

Оля вздрогнула — до сих пор не забыла, какой долгий страшный скандал папа тогда закатил маме. Кричал, что мама его опозорила на всю дивизию. А Пашин папа, наоборот, смеялся и повторял: «За хорошую шутку все можно простить». Веселый был. В тот год зарплаты плохо давали, и он придумал фокус, тоже вроде шутки: «Первого апреля распущу слух о своей внезапной смерти. Пока начальство разберется, что это розыгрыш, жена успеет все задолженности получить». И правда — умер. А жена его уехала и Пашу увезла.

Вот и получается: Паша, Изольда, Витя Кавицкий. И Светка, но она не в счет. Она с Олей дружила редко, только если ссорилась с другими девочками. И дружила так себе, вполсилы — больше выделывалась «Монополией» и компьютерной приставкой. Может, ее грушами угостить? Пользы от этого никакой, но, раз сняла их с дерева, надо что-то сделать.

Оля проверила карман, убедилась, что груши на месте, и поплелась к КПП. На воротные звезды и не посмотрела, не подняла взгляд от своих желто-коричневых резиновых сапог. «Поносная расцветочка», — при случае хихикала Светка. Оля эти сапоги терпеть не могла, но ботинки не просохли после вчерашней беготни по горам, а больше у нее ничего не было.

Сапоги перли напролом, разбрызгивая лужи и бледное стеклянное небо в них. Иногда попадались хлипкие обрывки облаков, их Оля тоже топтала. На городской улице в лужи полезли куски кирпичных стен, железных крыш и кованых надкрылечных козырьков. Иногда — вывески: «Ремонт обуви», «Пасуда — каструли», «Соса-сола». Раз — и опускается Олина рифленая подошва. Два — брызгает из-под нее гадкая вывеска. Раз — Оля припечатывает колесо и половину капота черной «Волги». Два — «Волга» разлетается вместе с серебристой фигуркой оленя над радиаторной решеткой.