— Кроме смертельной боли есть борьба, неприятности, невзгоды, лишения, трудности… — раздраженно перечислил я.

   — Борись, превозмогай, кровь из зубов, но наслаждайся жизнью.

   — И в этом, по-твоему, ее смысл?

   — Смысл жизни в счастье, шишечки-едришечки.

   — А счастье в чем?

   — А счастье в наслаждении.

   Ого! Наслаждение. Слово изысканное, какое-то дамское. Откуда оно у сторожа? И где он наслаждается — лазая по соснам и корчуя пни?

   — Сказать это моим студентам, вот обрадовались бы.

   — Так сказать им — что пустую шишку подсунуть. Семян-то нету. Они и подумают на жратву, вино да баб, А корень в том, чем наслаждаться.

   — Ну и чем?

   — Я, к примеру, могу часами глядеть на Агнешку и наслаждаться.

   — И только-то?

   — Душа человечья должна быть в природе, труде и любви к человеку. А умнее этого ничего не придумано.

   — Наслаждение-то при чем?

   — Ты переведи. Жизнь есть наслаждение природой, трудом и человеком. Каково, шишечки-едришечки?

   Природа, труд и любовь… Где-то я подобное слышал. Нет, видел. Сегодня, в детской комнате, на стене. «Хочешь счастья себе и народу? Люби труд, людей и природу».

   Стало прохладнее. Воздух, собрав с земли слабое тепло и влагу, теперь просох и попрозрачнел. И сразу выступили четкие звезды. В домиках зажелтели уютные огоньки. Черныш начал лениво гавкать, приступив к ночным обязанностям.

   Пчелинцев положил мне руку на плечо и слабым, непривычным для моего уха голосом сказал:

   — День без наслаждений — пропащий. Плюнь на бывшее, берись за настоящее.

   Я хотел ответить, проанализировав ток времени — печаль ушедших лет, зыбкость текущих минут и непознаваемость будущих дней. Но он опередил уже своим обычным, слегка занудным голосом:

   — Пойдем завтра со мной на одно щекотливое дельце?

   — Хорошо, — безвольно согласился я.

   — Стукну, как забрезжит.7

   Он стукнул в окно, когда серый, еще туманный воздух закрывал леса. Мы пошли неизвестными мне дорогами. И чем жарче распалялся восток, тем явственнее проступали стены сосняков — далекие, еще бурые, близкие, желтеющие, и рядом, перед глазами, красноватые, уже задетые горизонтальным солнцем.

   Пчелинцев, с неизменным топором и мешком, шагал так легко и сильно, что мы с Чернышом едва поспевали.

   — Где бы ты хотел помереть? — спросил вдруг он, обернувшись.

   Мне казалось, что люди его типа о смерти не подозревают. Я отбурчался насчет того, что нигде бы не хотел. Да и какая смерть, когда сосны, солнце, воздух?

   — А я бы хотел помереть не дома, не в постели, не в больнице… Я ходить люблю. И помереть бы на ходу, среди сосенок, чтобы руки свободны, а ветер в лицо, шишечки-едришечки!

   Он стал, уперся длинной рукояткой топора в пень и полузапел-полузаговорил, обратившись лицом к вставшему солнцу, к востоку:Взлетаешь ли в даль голубую,Скользишь по морской ли воде,Косишь ли рожь налитую,Думай всегда о земле.Она нас вскормила-вспоила,Она всех людей родила,Она никого не забыла,Она для народов — одна.

   Я оказался прав — похоже, что смерть для Пчелинцева была лишь иным проявлением жизни, да вроде бы еще более радостным.