Я слушал вполуха, потому что мы шли по краю гигантской воронки. Или ямы, или кратера, или провала. Все-таки воронки. Правильный круг, ровные бока и острое донышко. Я уже встречал их в лесу, заглядывал в глубину и спускался туда. Бока проросли молодыми соснами и мхом: наверху сухим, палевым, внизу изумрудным, лапчатым. А на самом донышке воронки нешелохнуто стояла темная забытая вода.

   Мы вышли на просеку, прямую и такую бесконечную, что увиделся горизонт. Увиделся и заслонился парнем, который выкатился на просеку, как ясно солнышко. К груди он прижимал столько наломанной рябины, что вокруг все светилось. Ну, думаю, сейчас…

   — Для варенья? — спросил Пчелинцев.

   — Почему… Дома поставлю в воду.

   — Зачем?

   — Красиво.

   — А ты все, что красиво, прешь домой?

   — Если можно, то чего же…

   — А девушка приглянется, тоже домой тащишь?

   — Почему бы и нет, — заухмылялся парень.

   — Ну а вот сосна дивная, тоже домой поволокешь?

   — Не поднять.

   — Значит, все, что поднять, то твое?

   Парень насупился, позабыв про свои усмешки, потому что голос Пчелинцева крепчал от слова к слову, топор под мышкой блестел секирно, Черныш рычал предостерегающе.

   — Не я, так другие оборвут, — нашелся парень.

   — А квартиру незапертую обворуешь?

   — Зачем же квартиру…

   — А чего! Незаперта ведь, все одно другой влезет.

   — За квартиру посадят.

   — Ага! — взревел Пчелинцев. — Вот где корень! Не боишься, оттого и заломал рябинку, как шимпанзе какой!..

   Я взял сторожа за локоть и повел непререкаемо. Парень этим воспользовался — юркнул за сосновые стволы. Мы прошли просекой, к ее острию, которое вонзилось в небо где-то далеко, может быть уже за лесами.

   — В прошлом году я поймал одного субчика. Рябину срубил, чтобы скорее ягоды ощипать, так его в шишку.

   Говорить мне не хотелось — уж больно хороша стояла просека. Деревянный собор, сосны-колонны, зеленые ризы веток, голубая эмаль купола-неба… Тут петь бы. А уж если иговорить, то о чем-то значительном, вселенском.

   Я вдруг поймал себя на том, что не грущу и не страдаю от одиночества. Ни одного комплекса. Даже вроде бы радуюсь. Как там по Пчелинцеву?.. Наслаждаться трудом, людьми и природой. Чем же наслаждался я? Просекой. А может, Пчелинцев и прав? Но я со школы затаил подозрительность ко всяким удовольствиям и наслаждениям. В крайнем случае, эти слова шли к отдыху. Но жизнь — как наслаждение?

   Просека вдруг засветилась прогалом. Мы вышли на поперечную шоссейную дорогу, а просека, как бы перекинувшись через нее, легла дальше, в лес. Я думал, что и мы перевалим дорогу, но Пчелинцев свернул на нее.

   — Куда идем-то? — спросил я, недовольный этим своротом.

   — Уже пришли. Вот три сосны…

   Они стояли на обочине, как три богатыря, — кряжистые, сучья толстые и короткие, корневища вздыбили землю буграми.

   — Тут Куковякин поцеловался с самосвалом.

   — А-а, следствие, — вспомнил я разговор в садоводстве.