Бой вышел нечестным… совсем нечестным. Крестьяне, в отличие от него, были пьяны. Но драку затеял не он. Злее всех оказалась женщина, но ее он бить не хотел. Он ткнул посохом ей прямо под ноги и прижимал им ее руку всякий раз, когда она пыталась подняться. На третий раз она ударилась лбом о землю, и тогда он оставил их – стонавшую кучу-малу – и направился к Храмовой горе.

На полпути к вершине он услышал биение сердца Гислы, а едва подойдя к воротам, обнаружил Арвина.

Арвин шагал нетвердо, едва переводя дыхание, и разрыдался, когда Хёд произнес его имя. Хёд взвалил старика себе на спину и понес вниз с горы.

– Я думал, ты умер. Я думал, ты умер, – причитал Арвин, но, когда Хёд попытался выяснить у него, что случилось, он словно лишился дара речи.

Они переночевали на том же месте у развилки, где Хёд просидел весь предыдущий день, но к утру Арвин совсем ослабел от жара, и Хёду пришлось купить у какого‐то крестьянина телегу и лошадь, чтобы доставить учителя домой.

* * *

– Как быстро заживает, – удивленно заметила Тень спустя неделю, когда меняла Гисле повязку на ладони. – Сильно болит?

– Совсем не болит, – сокрушенно ответила Гисла.

Боль в руке отвлекала ее от мучительных мыслей, но теперь ладонь заживала, и ее отчаяние росло.

Руны больше не было. Шрам в форме звезды и тонкая паутина здоровой кожи скрыли ее целиком. Гисла не могла обвести линии руны кровью – линий больше не было. Заливая ладонь слезами и кровью, она пела до хрипоты, но Хёд ей так и не ответил.

Правда, она не утратила другой своей способности – или умения, или дара, Гисла не знала, как это назвать. Она по‐прежнему проникала в чужие мысли, когда пела. Она поняла это, когда Элейн села к ней на кровать и сжала ее левую руку. Гисла успела пропеть всего несколько слов, и ее голову неостановимым потоком заполонили мысли Элейн. То, что когда‐то открыла в ней руна – если, конечно, все дело было в руне, – хранилось теперь под свежим шрамом у нее на ладони.

Когда рука чуть зажила, она попробовала заново начертить на ней так хорошо ей знакомую духовную руну. Но резать кожу левой рукой было гораздо сложнее, чем она предполагала, а боль в едва зажившей ладони показалась ей нестерпимой.

Сделанные ею порезы воспалились, и она мучилась с неделю, но потом Айво попросил показать ему рану. При виде гноившихся струпьев он проклял норн и короля, но едва он начертил свои руны и пробормотал нужные слова, как рука снова начала заживать.

Оставаясь одна, она чертила духовную руну на земле – она хорошо помнила форму руны, углы, под которыми расходились ее линии, но не знала, с чего начать. Руны нельзя рисовать как попало, но духовная руна считалась запретной, и она ни у кого не могла о ней спросить.

Поначалу она боялась, что Хёд решит, будто ее любовь угасла. Потом ее охватил другой, куда более жуткий страх – что с ним что‐то случилось. Два месяца подряд у нее не было месячных, но на третий месяц кровь пошла так обильно, что пропитала ее постель, разбудив ее посреди ночи. Тогда она разрыдалась – но не от облегчения и даже не от утраты надежд.

Она оплакивала еще одну неслучившуюся любовь, еще одну жизнь, в которой ей было отказано. Как раз в ту ночь король, подобно неумолимой судьбе, послал за ней. Пока она битый час пела ему, стоя посреди королевской спальни, пока старалась пением усмирить мучившие его головные боли, у ее ног образовалась целая лужа крови.

Вскоре после этого мастер Айво вызвал ее в святилище, а когда она встала перед ним, смиренно скрестив руки, он сделал неожиданное признание.