Она перевернула страницу и увидела торчащие разорванные нити переплета. На обложке энергичной стремительно рукой было написано «Моему другу Мардохею, это значительно улучшенное сочинение. Кит». Смолевка взглянула на Лопеза.

— Это он вырвал страницы с поэмой?

— Да. И сжёг их. В этом самом камине, — Лопез тихо засмеялся при воспоминании, а затем грустно покачал головой. — Я думаю, он понимал, что никогда не станет великим поэтом, поэтому решил не быть им вовсе. Но думаю, не понимал, каким исключительным человеком он был сам. Кит Аретайн, милая, ужасно растрачивал свои обширные таланты, — Мардохей Лопез отпил ещё вина. Она смотрел на печать, но, поставив бокал с вином на стол, поднял глаза на Смолевку и сказал слова, которые почему-то не удивили её, а перевернули ей душу. — А к тому же он был твоим отцом.

24

Колокола на Святой Марии прозвонили одиннадцать. С реки, из города, который громоздился вокруг собора, этот час эхом повторили другие колокола. Ворота Лондона заперли, тысячи обитателей Лондона в большинстве своём уже спали, чтобы проснуться на утро следующего дня, не сильно отличающегося от того, в который они закрыли глаза. Но только не для Смолевки. У неё больше никогда не будет тех дней, какие были до этой ночи, её внезапно выкрутили так, что только немногие испытывали. Мэтью Слайт, деспотичный пуританин, который постоянно грозил ей Божьей карой, не был её отцом. Её отцом был поэт — неудачник, остряк, любовник и изгнанник. Кит Аретайн. Она вернулась к портрету в испорченной книге. В этом высокомерном властном лице она попыталась найти сходство с собой, но не смогла.

— Мой отец?

— Да, — мягко сказал Лопез.

Она чувствовала, как падает в пропасть невероятной темноты, и как будто внутри этого мрака она пыталась обрести крылья, чтобы выбраться на свет. «Поэмы. О некоторых размышлениях». Но какие? Какие размышления побуждали её настоящего отца?

— Эта история началась давным-давно, Смолевка, в Италии, — Лопез откинулся на высокую спинку кресла. — Против моего народа произошло восстание. Я точно не помню почему, но полагаю, что чей-то христианский ребенок упал в реку и утонул, а толпа подумала, что это мы, евреи, украли его и принесли в жертву в нашей синагоге, — он улыбнулся. — Они часто так думали. Поэтому нападали на нас. Ваш отец был там, очень молодой юноша, и думаю, что больше всего его поразило, что гораздо интереснее сражаться против толпы, чем быть в толпе. Он спас мне жизнь, и моей жены, и моей дочери. Он сражался за нас, спас нас и очень оскорбился, когда мы предложили ему деньги. Хотя, в конце концов, я заплатил ему. Я услышал, что он в Тауэре, и одолжил денег королю Англии. А потом я простил долг короля Якова в обмен на жизнь вашего отца.

У него не было ни гроша, когда я привез его в Голландию. Я предложил ему денег, и он снова отказался, но затем он заключил со мной сделку. Он возьмет у меня деньги и вернет их с процентами через год. Все, что он получит больше, будет его.

Лопез улыбался, вспоминая.

— Это был 1623 год. Он купил корабль, великолепное судно, и нанял команду. Купил орудия и отплыл в Испанию. Он стал пиратом, ничем иным, хотя голландцы передавали ему письма о вознаграждениях, которые не помешали бы главарям предать его медленной смерти. Они никогда этого не сделали. Когда фортуна улыбалась вашему отцу, то она улыбалась очень широко, — Лопез отпил вина. — Жаль, что вы не могли видеть его возращение. С ним плыли ещё два корабля, оба захваченных и оба полные испанского золота, — он покачал головой.