Смолевка вспомнила Мэтью и Марту Слайт. Тогда неудивительно, подумала она, что они призывали на неё весь гнев Бога, боясь, что каждая улыбка, каждое малейшее проявление радости могло выявить личность Агаты Прескотт, прорывающуюся сквозь пуританские путы.

— Это тогда, — продолжал Лопез, — Кит Аретайн сколотил состояние и хотел, чтобы оно досталось тебе, — он тихо засмеялся. — Вы думаете, что передать состояние ребенку очень легко! Но нет. Пуритане не взяли бы денег. Они идут от дьявола, говорили они, и это отвратит вас от истинной веры. И тогда дела Мэтью Слайта стали приходить в упадок, — Лопез налил себе ещё вина. — Внезапно предложение Кита Аретайна перестало быть дьявольским, а даже начало отдавать благочестием! — он засмеялся. — Поэтому они попросили молодого юриста рассудить их.

— Сэра Гренвиля Кони? — спросила Смолевка.

— Тогда ещё просто Гренвиля Кони, но такая же проницательная маленькая жаба, — Лопез улыбнулся. И как все юристы, он любил утонченность. Утонченность делает юристов богатыми. Дела, моя дорогая, начинали усложняться.

Часы прозвонили резкую какофонию четверти часа. С реки раздался унылый звук ударов фалов о мачты.

— Мы не могли передать тебе деньги открыто как подарок. Закон не позволял этого, а мы не доверяли Гренвилю Кони. Он приехал на встречу в Амстердам, и это спровоцировало катастрофу.

— Катастрофу?

Лицо Лопеза выражало задумчивое изумление.

— Гренвиль влюбился в вашего отца. Думаю, это не трудно, если любишь мужчин, а не женщин, но Кони к тому же умудрился оскорбить Кита. Он преследовал его как раб, — Лопез хихикнул. — Я советовал вашему отцу подбодрить его, чтобы мы смогли использовать преданность Кони в нашу пользу, но Кит никогда не был человеком такого сорта. Закончилось все тем, что он ножнами отхлестал Кони по голому заду и бросил его в канал. И все на глазах у людей.

Смолевка засмеялась.

— Как бы мне хотелось это увидеть. И сделать.

Лопез улыбнулся.

— Кони отомстил, в своей манере. Он купил картину обнажённого Нарцисса и заплатил, чтобы поверх оригинала написали лицо вашего отца. Он хотел, чтобы люди думали, что Аретайн был его любовником. Странный вид мести, полагаю, но, кажется, он принес Гренвилю Кони удовольствие.

Смолевка больше не слушала. Она вспомнила. Перед мысленным взором появилось красивое, дикое и языческое, надменное лицо, которое поразило её в доме Кони. Её отец! Этот человек с лицом невероятной красоты, это творение, про которое она думала, что оно слишком прекрасно, чтобы быть реальным, был её отцом. Теперь она поняла, почему с таким благоговением постоянно говорили о Ките Аретайне как самом красивом мужчине в Европе. Её мать ни за что бы ни устояла, пуританка увидела божество и влюбилась. Смолевка вспомнила золотистые волосы, волевое лицо, абсолютную красоту во всем.

Лопез чуть улыбнулся.

— Вы видели картину?

Она кивнула.

— Да.

— А я никогда, и часто думал, насколько она схожа с оригиналом. Кони нанял голландского живописца, чтобы тот сделал набросок с твоего отца в таверне.

— Он изобразил его как божество.

— Тогда должно быть очень похоже. Странно, что этим двигала ненависть, — Лопез пожал плечами. — Но заметь, это нисколько не упростило нашу задачу, — он оставил картину и вернулся к Ковенанту. — Видишь ли, на эти деньги я уже купил достаточно много собственности. Ты владеешь землями в Италии, Голландии, Франции, Англии и Испании, — он улыбнулся. — Ты очень, очень богата.