Она покачала головой.

— Неужели он ни разу не мог ко мне приехать?

Казалось, он не слушал её. Он держал печать перед глазами и буднично, почти безучастно сказал:

— У меня есть друзья в Лондоне, торговцы, которых не волнует моя религия. Они рассказали новости Вавассору. Оказывается, сэр Гренвиль забрал Лазен Касл себе, — он посмотрел на Смолевку. — Без компенсаций.

Он положил печать на стол.

Она была в ужасе.

— Это значит…

Он кивнул.

— Это значит, что сэр Тоби Лазендер потерял всё. Всё. Полагаю, он и его мать теперь будут жить на подаяние.

Она уставилась на печать, её золото ярко блестело в темноте комнаты. Она понимала, что не сможет теперь отказаться от печатей. Ради Тоби она должна осуществить план Кристофера Аретайна. Она покачала головой.

— Мне нужно собрать их?

Лопез улыбнулся.

— С нашей помощью. Я дам задание Вавассору.

— Вашему волкодаву?

Лопез кивнул.

— Я велю волкодаву поймать жабу.

Лопез отвлек её, переключил её гнев, который она испытывала к Киту Аретайну, на её долг перед Тоби и его матерью. Но она не отступит. В голосе снова проступил гнев, а в лице — вызов

— Мой отец вернётся?

Голос старого человека был мягким.

— Это он решает. Разве это имеет значение? Я помогу тебе, потому что я всё ещё должен ему.

Казалось, в голове Смолевки звучит голос Мэтью Слайта: «Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов». Она пристально посмотрела на печать святого Луки и поняла, что она отвечает за вину отца. Она возьмет её, ради Тоби, но она ненавидела эти печати. Она посмотрела на Лопеза.

— Сохраните её для меня, пока я буду отсутствовать.

Он улыбнулся.

— Несколько дней ничего не решают. Я хранил её для тебя шестнадцать лет, — он взял её.

Через час она ушла спать, а Мардохей Лопез продолжал сидеть возле окна и после того, как она ушла. Он раздвинул тяжёлые гардины и думал о старой любви между пуританкой и поэтом, о жестокой, обреченной любви, которая сгорела так быстро и так ярко, оставив после себя эту девушку, такую же ослепительную, как сама любовь. Река вздымалась и спадала, вздымалась и спадала сквозь арки моста, завихрения трясли в водном зеркале длинные отражения света с кораблей. Кит Аретайн был его другом, его драгоценным другом, но Лопез ничего не мог возразить на последний горький укол Смолевки. «Между отцом и дочерью, сказала она, я не дочь — внебрачный ребенок». Глубокой ночью Лопез смотрел в окно, поверх моста, на запад, и со старой печалью тихо шептал слова:

— Мой друг, мой друг.

25

Лондон гудел. Ведьма исчезла, сбежала из самого Тауэра, и армия обшаривала город с тщательностью, сдерживаемой только подозрением, что она давно ускользнула. Церкви были полны, проповедники разлагольствовали, что бог защитит свой народ от дьявола, и в то же время каждое убитое тело, найденное на рассвете, приписывалось дьяволу, бродящему по улицам.

Мардохей Лопез, завтракая наутро после длинного долгого разговора со Смолевкой, наблюдал, как на противоположном берегу реки солдаты обыскивали причалы. Он улыбался.

— Им предстоит длинный, бесплодный день.

— Как большинство у солдат, — проворчал Деворакс.

Лопез посмотрел на красные глаза Вавассора Деворакса и его кислый вид.

— Не удалась ночка?

— Нельзя сказать, что не удалась вся, — Деворакс глотнул воды и сморщился. — Проклятье, я становлюсь слишком старым для всего этого.