– Ясно.

– Мы тогда уже стали если не друзьями, то хорошими приятелями. Он со мной многим делился, – грустно продолжил Гуарино. – Вначале он меня боялся, но потом оттаял. Настоящий ужас ему внушали его заказчики. Он страшно переживал, зная, что они с ним сделают, если прослышат про наши беседы.

– Похоже, так в конце концов и получилось.

То ли эти слова, то ли голос, которым Брунетти их произнес, заставил Гуарино остановиться и наградить собеседника недобрым взглядом.

– Если только его убили не грабители, – отрезал он, напоминая, что их дружеские отношения зиждутся на весьма шатком доверии.

– Разумеется.

Вообще‑то добросердечный по натуре, Брунетти не очень любил, когда при нем начинали мучиться угрызениями совести за совершенные проступки: он считал, что большинство таких людей – как бы яростно они это ни отрицали – прекрасно знали, во что ввязываются.

– Думаю, он с самого начала знал, кто – или что – они такое, – заметил Брунетти. – И что им от него надо.

Несмотря на все заверения Гуарино, Брунетти чувствовал, что Ранцато знал, что за грузы перевозит. Кроме того, наверняка он вел все эти разговоры о раскаянии просто для того, чтобы подольститься к Гуарино. Брунетти всегда поражался извечной людской готовности подпасть под чары раскаивающегося грешника.

– Возможно, так оно и было. Но он мне этого не говорил, – ответил Maggiore. Брунетти и сам всегда защищал своих подопечных, которых вынудил стать информаторами.

– Он хотел с ними завязать, – продолжал Гуарино. – Стефано не сказал, что заставило его принять такое решение, но, что бы это ни было, его это явно беспокоило. Тогда‑то он и заметил, что хорошо бы ему сесть в тюрьму – чтобы наконец покончить с этими махинациями.

Брунетти едва удержался, чтобы не напомнить Гуарино, что в итоге‑то покончили с самим Ранцато. Как не стал указывать и на то, что, по его наблюдениям, на стезю добродетели преступников нередко толкает страх за собственную шкуру. Только отшельник мог не знать о «emergenza spazzatura»  к которому в последние недели жизни Ранцато было приковано внимание всей страны.

Неужели Гуарино и впрямь смутился? Или, может, Брунетти разозлил его своей черствостью?

– Когда вы в последний раз с ним разговаривали? – спросил Брунетти, поддерживая беседу.

Майор вытащил из кармана черную записную книжку. Послюнив правый указательный палец, быстро пролистал странички.

– Седьмого декабря, – ответил он. – Я запомнил число, потому что он сказал, что его жена хочет, чтобы назавтра он вместе с ней пошел к мессе. – Вдруг рука Гуарино разжалась, и записная книжка шлепнула его по ноге. – Oddio , – прошептал он, побледнев как полотно. Он закрыл глаза и сжал губы.

Брунетти даже показалось, что он сейчас потеряет сознание. Или расплачется.

– Что случилось, Филиппо? – обеспокоенно спросил он, снимая ноги со стола и наклоняясь к нему поближе.

Гуарино захлопнул записную книжку и, водрузив на колени, уставился на нее.

– Я вспомнил, – сказал он. – Он сказал, что его жену зовут Иммаколата и что она всегда ходит к мессе восьмого декабря, в день именин.

Брунетти не понял, почему это воспоминание вдруг так расстроило Гуарино, пока тот не добавил:

– Он сказал мне, что это единственный день в году, когда жене удается уговорить его посетить церковную службу и причаститься. Значит, перед мессой он собирался исповедаться. – Подхватив книжку, Гуарино убрал ее обратно в карман.

– Надеюсь, у него это получилось, – ляпнул Брунетти.