– Мне и впрямь понравилось.

– Хорошо. Донателла будет рада это слышать.

– А ей понравилось?

– Кому?

– Синьоре Маринелло, – ответил Брунетти. – Ей понравилось со мной беседовать?

Граф как‑то странно на него посмотрел – то ли удивившись самому вопросу, то ли тому, что Брунетти назвал ее по фамилии.

– Понятия не имею, – ответил он и, словно устав вдруг обсуждать женщину из плоти и крови, показал рукой на портрет: – Мы с тобой говорили о понятии красоты. Кто‑то ведь счел эту женщину достаточно красивой, чтобы написать ее портрет, верно? Или чтобы заплатить художнику, – добавил он.

Брунетти обдумал эту мысль, еще раз взглянул на отвратительную бабу на картине и неохотно признал:

– Наверное.

– Так что то, что сделала с собой Франка, вполне может кому‑то прийтись по душе – скорее всего, ей самой. Впрочем, я слышал, что не ей одной, – уже не так весело добавил он. – Ты же знаешь, Гвидо, что у нас за город – он кишит сплетнями.

– Что, уверяют, у нее есть любовник?

Граф кивнул.

– Донателла тут как‑то вечером ляпнула кое‑что, а когда я попытался узнать, что она имеет в виду, сразу умолкла – сообразила, что сболтнула лишнее. Думаю, тебе такое поведение знакомо – по Паоле, – не удержался от шпильки граф.

– Совершенно не знакомо, – парировал Брунетти. – А что еще про нее говорят? – поколебавшись, спросил он.

– Да ничего. Ты же понимаешь, мне такие вещи обычно не рассказывают.

Брунетти вдруг резко расхотелось обсуждать Франку Маринелло, и он решительно спросил:

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

На лице графа промелькнуло разочарование.

Брунетти видел, что тесть подбирает слова.

– Ни о чем особенном, Гвидо. Мне просто нравится с тобой разговаривать, вот и все. А нам редко выпадает возможность спокойно поболтать – все дела да дела. – Граф смахнул с плеча пылинку и, посмотрев на Брунетти, сказал: – Надеюсь, ты не в обиде?

Наклонившись вперед, Брунетти положил руку графу на плечо.

– Я в восторге, Орацио, – ответил он, не в силах объяснить, почему его так тронули слова графа. Вновь переведя взгляд на картину с пышнотелой дамой, он заметил: – Паола наверняка бы сказала, что это портрет женщины, а не леди.

Граф рассмеялся.

– Нет, что ты, она бы ни за что на свете так не сказала, – улыбнулся граф и, поднявшись на ноги, подошел к портрету юноши. – А вот этот портрет я с радостью приобрету себе в коллекцию.

И граф Фальер направился в глубь галереи к владельцу, предоставив Брунетти возможность в одиночестве наслаждаться двумя полотнами и изучить два лица – два представления о прекрасном.

До особняка Фальеров они дошли пешком, причем Брунетти нес под мышкой аккуратно запакованный портрет бородатого юноши. Пока они добрались до дома и обсудили, куда повесить картину, стрелки часов перевалили за девять.

Брунетти расстроился, узнав, что графини нет дома. В последние годы он особенно привязался к теще, начав ценить ее безупречные манеры и здравомыслие. Кроме того, он подумывал, не поговорить ли с ней о Франке Маринелло. Вместо этого Брунетти попрощался с необычно задумчивым графом и ушел, с теплом вспоминая недавний разговор. Хорошо, что старик все еще умеет радоваться такой простой вещи, как новая картина.

Брунетти не торопясь возвращался домой, как всегда немного угнетенный ранними зимними сумерками.