Брунетти вспомнил, как странно посмотрел на него граф, когда он в лоб задал ему вопрос о причине их встречи. Вопрос подразумевал, что тестю от него что‑то нужно. Брунетти боялся, что граф оскорбится, но только сейчас он осознал, что лицо тестя в тот миг выражало боль. Боль старика, который боится остаться один, боится, что его бросят родные. Такие лица он видел у пожилых людей, переживающих, что их больше не любят – или что их никогда не любили. Перед мысленным взором Брунетти вновь возник унылый пустырь Маргеры.

– Sta bene, Signore? – спросил, остановившись за его спиной, какой‑то парень.

Брунетти посмотрел на него и изобразил улыбку.

– Да, – кивнул он, – спасибо. Все в порядке. Я просто задумался.

На юноше была надета ярко‑красная лыжная парка. Его лицо обрамлял длинный пушистый мех с капюшона. Внезапно до Брунетти дошло, что лицо парнишки перед ним расплывается. Что это со мной, мелькнуло у него, уж не в обморок ли я собираюсь упасть? Он отвернулся и стал вглядываться в противоположный берег Большого канала, но глаза застилала все та же муть. Брунетти оперся второй рукой о парапет. Он сморгнул, надеясь, что это прогонит муть, затем моргнул еще раз.

– Снег, – понял он и улыбнулся юноше.

Тот недоумевающее покосился на него и ушел. Пересек мост и скрылся за воротами университета.

На самой середине моста, выгнувшегося горбом, было особенно холодно, и снег там прилипал к брусчатке. Крепко держась рукой за парапет, Брунетти преодолел высшую точку моста и так же осторожно спустился вниз. И хотя тропинка и здесь влажно блестела, на нее еще не успело нападать снега, и ноги не скользили.

Брунетти вспомнились читанные в детстве книжки про покорителей Арктики. Отважные исследователи, ежеминутно рискуя жизнью, упорно пробивались сквозь бесконечные снежные просторы. Они шли, склонив головы перед встречным ветром, думая лишь о том, как бы заставить себя сделать еще один шаг. Так и он сейчас брел, шаг за шагом, мечтая, как вернется в теплый дом, в прекрасное место, где можно хоть ненадолго остановиться и отдохнуть от непрерывной борьбы ради убегающей за горизонт призрачной надежды.

Дух капитана Скотта помог Брунетти подняться по лестнице и добраться до квартиры. Мыслями Брунетти так перевоплотился, что, зайдя в дом, машинально нагнулся, собираясь снять ботинки из тюленьей кожи, и повел плечами, сбрасывая на пол меховую парку. Опомнившись, он развязал шнурки ботинок и повесил пальто на крючок рядом с дверью.

Трезво оценив свое состояние, Брунетти счел, что сил ему хватит ровно на то, чтобы доползти до кухни, открыть шкафчик, достать стакан и открыть бутылку граппы. Плеснув себе щедрую порцию, он пошел в гостиную, где его поджидала уютная темень. Щелкнул выключателем, но понял, что так не увидит, как бьется в балконные окна снег, и выключил свет.

Брунетти лег на диван и вытянул ноги. Подложив под себя пару подушек, устроился поудобнее и пригубил граппу. Затем сделал еще глоток.

Он смотрел, как тихо падает снег и думал о Гуарино. Какая бесконечная усталость звучала в его голосе, когда он сокрушался о том, что все вокруг работают на патту.

Недавно почившая матушка Брунетти имела в запасе несколько святых, к которым обращалась только в экстренных случаях. Это были святой Януарий, покровитель сирот; святой Маврикий, заботившийся о судьбах калек; и святая Розалия, которую призывали во времена эпидемий чумы, – его матушка молилась ей при столкновении с корью, свинкой и гриппом.