– Что у вас там стряслось? – спросил князь тише, приблизившись. Да мог не стараться, все одно все вокруг глаз не сводили и шушукались негромко, чтобы слышать.

– Этот за девицей пошел, снасильничать хотел. Ты знаешь мое отношение к такому.

– Да брешет он! – продышался Карнаков.

– Поговорим, как проспишься, – хмуро ответил на это Ярослав, кивнул кому-то из стражей, стоявших поодаль, но без приказа не лезущих. Двое аккуратно подхватили побитого под локти и поволокли прочь. Тот не упирался.

Великий князь хлопнул воеводу по плечу, слегка сжал и проговорил уже вовсе спокойно, увещевательно:

– Пойди проветрись, охолони. У тебя глаза горят, неровен час янтарь полыхнет.

– Добро, – отрывисто кивнул Олег и зашагал к выходу, а следом текли тревожные шепотки.

Давно о первом воеводе при княжьем дворе не болтали, а тут – вон какой повод.

Только самому Рубцову, как всегда, было на это плевать. И на потерянную повязку плевать, и на побитого. Да, было удовлетворение от верно принятого решения, потому что Олег бы этого и на трезвую голову не отпустил на своих ногах, но глухо, в отдалении. А в остальном снова было мутно, тошно и хотелось выпить. Так что прав князь, лучше на воздухе проветриться, чтобы опять не попытаться набраться. Ну а не поможет… Пить в его случае лучше бы одному.

Алёна шла по парку быстро, но совсем не думая куда. Хотелось уйти подальше, пусть бы к самому лешему, – хоть и грозен, и страху она натерпелась, но он всяко проще, понятнее и… не такой.

Пока шла, алатырница плевалась и зло терла губы, пытаясь унять гадкий привкус и забыть мокрый, скользкий поцелуй. Уговаривала себя, что все это из-за хмеля, вспоминала другой поцелуй и другие объятия, убеждала, что не воевода сейчас с ней разговаривал, а вино. Почти получалось, но все равно горько было и гадко.

Ноги в этот раз оказались мудрее головы. Алёна шла, шла, да и пришла вдруг на высокий берег, от которого к озеру тянулся заливной лужок – гладкий, ровный, будто на картинке, затопленный лунным серебром. А на лужке том резвились простоволосые девицы в недлинных, выше колена, нижних рубахах. Колокольчиками звенел смех, потом одна затянула нежным голосом песню, другие подхватили…

«Не девицы, а русалки», – вдруг поняла алатырница.

Да и то верно, когда им еще праздновать? Они же тут не просто так, говорят, озерной девы свита.

Алёна замерла в замешательстве, не зная, как быть. И вперед не пойдешь, не хочется чужой праздник портить, и назад поворачивать – куда податься?

Вот только, пока раздумывала, ее заметили. Девушка лишь взвизгнуть и успела, когда земля вод ногами просела, сложилась в узкий скользкий желоб, и Алёна съехала вниз, как по ледяной горке зимой. Внизу ее мягко подтолкнуло в спину, заботливо поставило на ноги; алатырница пробежала несколько шагов, ловя равновесие, и растерянно оглянулась. Как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как желоб рассыпается брызгами; не из земли он оказался – из воды.

А через мгновение перед ней стояла сама Озерица – белоснежная, с искорками в волосах и на коже, в такой же рубахе, что и русалки, но теперь бы Алёна ее ни с кем не спутала.

– Ну здравствуй, Алёнушка, – проговорила озерная дева с ласковой улыбкой. – Что же ты в стороне стоишь? Что с нами не празднуешь?

– Здравствуйте! Да я… – начала алатырница, хотела сказать что-нибудь вежливое и пустое, но не придумала. Помолчала пару мгновений и вздохнула честно: – Напраздновалась я сегодня, довольно с меня.

Озерица растерянно подняла брови, обвела девушку задумчивым взглядом.