– Да ты, верно, издеваешься? – проворчал он. – Меня дружина не поймет! Как я тебя, первого воеводу, в глушь Мохового уезда сошлю? В благодарность, что ли? Скажут, неугодных высылаю. Да еще с заговором этим и вовсе болтать станут, что ты тоже был замешан. А если первый воевода против князя идет – может, не так уж этот князь хорош?

– Я же все равно уеду, – спокойно ответил на это Олег, ободряюще сжав ладонь сидящей рядом Алёны, которая недовольство князя приняла очень близко к сердцу и явно встревожилась. – Не привяжешь же ты меня тут!

– А давай зазнобу твою в княжескую сотню, а? – предложил Ярослав. – Наградим за помощь в раскрытии заговора против князя, ну и…

– Нет, княже. Мы уж оба сыты дворцовой жизнью, я так точно на всю жизнь вперед накушался. Оно, может, не на службу туда определишь – так пошли болота осушать под пашни, чтобы янтарь не пылился. Или еще куда подальше.

– Болота осушать?.. – задумчиво протянул князь. – А это дело. Ладно, несколько дней-то вы тут потерпите? Придумаю я, как тебя к делу пристроить, если так рвешься. Видать, совсем ты застоялся, раз до такого дошел. Заодно княжича сопроводите к месту службы, чтобы дурного не случилось. К вам ни одна нечисть или нежить на версту не подойдет. Ступайте, мне еще с другими воеводами поговорить надо, может, кто из них что дельное предложит.

Глава 18

Княжеская милость

Ярослав сроду никогда не считал себя образчиком благородства и добродетели, да и от окружающих такого не требовал. Он понимал, что и среди самых близких подданных, среди тех, кто в лицо улыбается и как будто за совесть служит, есть и лицемеры, и недовольные, и те, на кого, как дойдет до дела, положиться нельзя. Однако вскрывшийся заговор ударил по нему сильнее, чем мог подумать кто-то даже из самого близкого окружения: показывать свои слабости князь с юности не привык.

В эти дни, пока Вьюжин рыл носом землю и душу из мерзавцев вытрясал, пока сам Ярослав вершил суд, без жалости отправляя кого на плаху, кого на каторгу, а кого, вроде дурной вдовицы Краснова, в бессрочную ссылку, его только одна мысль радовала: что сын в это все влез по дури, не со зла. Он и думать боялся, как бы жил, если бы Дмитрий оказался злодеем. А так… как-то справлялся. В один вечер рука даже к вину потянулась, но тут князь на себя рявкнул. Знал он примеры, до чего доводит попытка забытья в чарке, один вон Рубцов чего стоил. Только у воеводы дар Озерицы был, а князя бы кто вытаскивал – неизвестно.

Новость о том, что воевода все-таки взялся за ум, оказалась одной из немногих приятных вестей в эти дни. И пусть отпускать его от себя не хотелось, но больше из жадности, а не от ума. Умом Ярослав прекрасно понимал, что от этого сидения на одном месте старый приятель и дуреет, так что мешать его отъезду он, хоть и ворчал, не собирался.

И может, закончив с судом над основными заговорщиками и переговорив с их наследниками, Ярослав бы успокоился, отвлекся на другое, но еще одна мысль не давала покоя. Насколько виновна Софья? Она что задумала? Вправду со свету сжить пасынка хотела? А его самого как, тоже? Или не сейчас – так потом?

Против того, что князь серьезнее взялся за Всеволода, она как будто не возражала, даже радовалась. Севка так и вовсе гоголем ходил: то он малышом при мамке был, а тут в мужской терем перебрался, как взрослый. Все равно к матери постоянно бегал, но этому Ярослав препятствовать не собирался. Во всяком случае, пока не прояснится ее роль в заговоре.

Однако Вьюжин на все вопросы только разводил руками, княгиня сидела тихо, и никакие его уловки не помогали. Тянуть с высылкой Дмитрия надоело и ему самому, и княжичу, запертому в четырех стенах, так что Ярослав решил пару дней до конца седмицы выждать, а там уж в любом случае отправлять всех с Рубцовым во главе, этот точно довезет.