Завтра князю опять предстояло весь день просидеть на престоле, судебный день как-никак, а сегодняшний он коротал в одиночестве, разбирая донесения от всех приказов и те тяжбы, просителей по которым предстояло принять. И здесь, сейчас, за простыми делами и привычной возней, он отдыхал душой. Приятно было побыть наконец одному, подумать о чем-то постороннем и перевести дух перед муторным днем.

Он не любил этот посох, это здоровенное жесткое кресло и работу предпочитал тихую, когда не надо сохранять торжественно-грозный вид, да еще неподвижно, а нужно внимательно прочитать что-то, подумать. Вот праздники любил, это да, праздничная толпа его не утомляла, а судебные дни были самой большой ложкой дегтя в его бытии, и то, что последняя седмица наполовину состояла из них, радости не добавляло.

Однако дворец Ярослав любил и о побеге отсюда никогда не думал – хватило ему свободы в юности, когда в дружине послужил несколько годков, как положено было всем наследникам. И мягкая перина нравилась ему куда больше лесной подстилки, блюда с княжеского стола были всяко лучше походной каши, и самые нудные и мерзкие придворные – приятнее нежити. Заговорщики вот выбились из общего ряда, но то редкий случай. Потому он и пытался своего сына от этого уберечь. Может, напрасно.

И горницу эту светлую князь любил, которую много лет назад определил себе для тихой работы, здесь он с куда большим удовольствием принимал отдельных просителей и вел разговоры с нужными людьми. Сейчас Ярослав, правда, никого не ждал, так что сидел в самом затрапезном виде – портки да рубаха с закатанными рукавами, сапоги по жаре сбросил, а на краю стола возвышалась большая кружка холодного кваса. Окна были распахнуты настежь, впуская в горницу то чьи-то невнятные голоса, то собачий лай, то птичьи трели.

Когда дверь тихонько скрипнула, открываясь, Ярослав и мысли не допустил, что это кто-то, кроме дьяка Осипа Хмельного, который для всяческих поручений сидел под дверью горницы.

– Чего там, Осип? – окликнул, не поднимая головы.

– Это не Осип. Дозволишь войти, княже, или дьяк должен был доложить?

Услышав и, конечно, сразу узнав женский голос, Ярослав вскинулся, с удивлением глянул на свою жену. Княгиня, в пику князю, одета была по чину – зеленый сарафан, богато шитый золотом, тончайшего полотна рубашка, неизменный венец в смоляных волосах. Софья носила его часто и с гордостью, это князь не любил всяческие побрякушки, считал бабьими развлечениями, и если надевал свой, то только тогда, когда избежать не выходило.

– Да нет, отчего же, проходи, – через мгновение опомнился он. – С чем пожаловала?

– Нешто я не могу к мужу своему просто так зайти?

– Можешь, – спокойно кивнул Ярослав. – Только в последний раз ты это делала лет, почитай, пять назад.

Княгиня смолчала, опустив взгляд, села через стол против мужа. Возразить было нечего, а к тому, зачем пришла, переходить она не спешила. Не торопил ее и Ярослав; отложил бумагу, которую читал, сцепил пальцы на столе и молча рассматривал. Что хотел увидеть – и сам не знал. Но видел только то, что женат он на очень красивой женщине. Необычной, не похожей на остальных, чем она его тогда и привлекла. Яркая, броская, гордая. По виду больше княгиня, чем он – князь, даром что вышла из скромного, без малого захудалого боярского рода.

Но больше он не видел ничего. И не чувствовал ничего. К другой – чувствовал, к той, которая простая, неяркая, которая сбежала от его интереса.