Иван Никанорович, несмотря на острый ум, логическую связь со смертью без покаяния и веревкой заметить не захотел, потребовал разъяснений:

    -  А почему я помру без покаяния?

    -  Так где же я тебе попа сейчас найду? Да и зачем это мне, ты мне ничего говорить не хочешь, а я для тебя буду на священника тратиться!

    В этот момент в избу вошел мой бестолковый рында с куском веревки в руке и спросил:

    -  Такая подойдет?

    -  Я тебе что велел принести? - набросился я на него. - Я тебе сказал, что крепкую веревку нужно, чтобы не оборвалась! А ты что принес, разве такая человека выдержит?

    Ваня недоуменно повертел кусок веревки в руке, не зная, что и думать.

    -  Ты посмотри на Ивана Никаноровича, он мужчина солидный, тяжелый, а на твоей разве что цыпленка можно повесить!

    Ваня оценивающе осмотрел управляющего и, сообразив в чем дело, повинно сказал:

    -  Нет у нас хороших веревок, я лучше кожаную вожжу принесу, она точно его удержит, да и висеть на ней сподручнее, не так будет шею натирать.

    Кожаная вожжа управляющего дожала. Он опять позеленел и его начало тошнить.

    Такой изнеженности от средневековой сволочи я никак не ожидал.

    -  Видишь, что ты наделал! - вновь закричал я на парнишку. - Неси скорее вожжу или что хочешь, а то он нам тут все полы загадит!

    Ваня кивнул и бросился вон, а Иван Никанорович повалился мне в ноги:

    -  Государь-батюшка, не погуби! Заставь за себя век Бога молить! Не своей волей Прасковыошку-сиротку в чужие люди отдал, попутала меня баба проклятая!

    -  Ладно, рассказывай все без утайки, а там посмотрим, казнить тебя или миловать!

    -  Миловать, государь, тебе за то на том свете зачтется!

    -  Ну, это еще неизвестно. Ладно, говори, только не ври, учти, времени у тебя не осталось.

    -  Верка Прохорова на сиротскую казну польстилась и велела девку извести!

    Он замолчал. Пришлось его подогнать:

    -  Это я уже слышал, говори по делу, а то сейчас Ваня вернется!

    Управляющий, вздрагивая от каждого шороха и со страхом косясь на дверь, начал торопливо рассказывать о том, как у крестной созрел план объявить о смерти Прасковьи и захватить в одни руки объединенное состояние обеих купеческих семей. Естественно, себе Иван Никанорович оставил роль слепого орудия коварной купеческой вдовы. Ничего необычного в этой истории не было, типичная, как говорится, «бытовуха», удивляло только изощренность исполнения. Они с крестной даже похоронили какую-то девушку в семейном захоронении, а саму сироту продали в бордель.

    -  Я слезами плакал, молил Верку пожалеть сироту, она на меня только ногами топала, - окончил он свой рассказ.

    -  А мне ваши люди сказали, что ты с Веркой живешь как с женой, и сиротскую казну вы пополам поделили, - блефовал я, наблюдая за реакцией Ивана Никаноровича.

    Он вздрогнул, поглядел с ненавистью, потом закричал со слезой в голосе:

    -  Врут проклятые, если мне и перепало что, так одна маковая росинка, все Верка себе заграбастала. А что живу я с ней, так не своей волей, она силком заставляет!

    После такого заявления мне очень захотелось ненадолго отступить от принципов гуманизма и повесить-таки Ивана Никаноровича.

    -  Вот такие подойдут? - спросил рында, входя со свернутыми сыромятными вожжами.