-  А по-моему, это что-то вроде спора о курице и яйце, - сказал Шольт. - Только я не понимаю, отчего так нервничать.

    -  Так это он самый и есть, - сказал Глиста. - Что было раньше, мысль или слово. Оттого и нервничаем.

    -  Не понимаю, - огорченно сказал Шольт.

    -  Это мы не понимаем, - с безграничным терпением сказал Глиста. Оттого и нервничаем, понимаешь.

    -  Вроде понимаю, - неуверенно сказал Шольт. - Не стоит нервничать, Хаге. Будь бесстрастен. Нет ничего, кроме…

    -  Кроме непонимания внутри меня, которым я пытаюсь проковырять дырочку во вселенной! - раздраженно сказал Глиста. - А, что уж тут!..

    Он встал и с раздумьем посмотрел на водную гладь. Потом явственно содрогнулся.

    -  Они не оставили мне выбора, - сказал он и ушел вглубь берега.

    Шольт остался один. Он подошел к одежде, сложенной на большом валуне, вытащил свой меч и стал смотреть вдоль лезвия, любуясь бликами лунного света на металле.

    -  Исотодзи, - прошептал он. - Воин, будь бесстрастен. Есть только ты и твой путь, все остальное отринь. Лунная дорожка по лезвию меча. А потом острие. А дальше?

    -  О чем думаешь? - спросил вернувшийся Уртханг.

    -  Об острие, - вздрогнув, сказал Шольт. - Путь по лезвию. Ладно, привыкли. Приучены. Бесстрастно пройдем. До острия. А дальше? Что дальше, Ник? Когда ты войдешь в храм, что будет с нами? Со мной?

    -  Не знаю, - сказал Ник. - Говорят, что мир обрушится за спиной Свидетеля в тартарары, и не будет ничего, кроме храма и Свидетеля, до самого Рассвета. Еще говорят, что все остальные умрут. Или исчезнут. Или уйдут по небу на Закат. Или растворятся в воздухе. А то - останутся рядом до Рассвета, а потом новый мир их сменит, накроет, изменит, всосет в себя, и они станут в нем всякими камнями, птичками там разными, деревьями… А Зенедден Зеден еретически предполагал также, что в мире ничего не изменится, единственно сам Свидетель уйдет в новый мир, только что им же и порожденный. А остальные пожмут плечами и пойдут домой.

    -  А как они поймут, что уже все кончилось? - спросил Шольт.

    -  Ну как? Рассвет есть, Свидетеля нет - чего еще ждать? Войдут в храм еще три-четыре раза, убедятся, что больше ничего не происходит, и успокоятся. Гораздо более интересный вопрос вот в чем: как Свидетелю потом отличить, старый ли, но преображенный мир вокруг него - или совсем новый и совсем другой?

    -  У меня от такой философии голова болит, - с досадой сказал Шольт. Вроде понимаю - а ни ч-черта… извини, Ник.

    -  Да я ж не ругань отрицаю, - сказал Ник. - А способ мысли, руганью порождаемый. Глисте на радость.

    С другой стороны вернулся Тори, держась за голову.

    -  Вот тебе и поэзия, - сказал он грустно. - Мечом меня рубить - исотодзи. Шатер мной чистить - исотодзи. Вчера утром денщик чай заварил, я извиняюсь, через задницу, меня всего аж перекорежило - но исотодзи!.. А сегодня перевод плохой - и все. Испекся непобедимый воин. Эта ваша, запрещенное слово, культура, запрещенное слово ее так!.. Проползает, понимаешь, сквозь щели в панцыре и уязвляет нещадно в пяту и в голень. О чем говорите, командиры?

    -  О чем могут говорить командиры? - бледно улыбнулся Шольт. - О Рассвете, конечно.

    -  А чего о нем говорить? Пусть себе рассветает.

    -  Дани спрашивал, как это будет выглядеть, - сказал Уртханг.