Аньезе с нежностью посмотрела на мать. Видеть этот журнал дома для Сальваторы было своего рода утешением – так ей казалось, что муж все еще рядом, даже если кроссворды никто не разгадывал. Пока Сальватора протягивала продавцу восемьдесят лир, взгляд Аньезе упал на первую полосу газеты l'Unità – той самой, что всегда покупал Джорджо. Заголовок сообщал о попытке христиано-демократов прийти к соглашению и о совещании, на котором присутствовали Сеньи, Моро и другие политики, о которых Аньезе прежде никогда не слышала.

– Что это ты смотришь? – недовольно воскликнула Сальватора. – Не забивай голову этой коммунистической чепухой.

– Но мама, среди моих знакомых много коммунистов, – возразила Аньезе. – Многие рабочие на фабрике – коммунисты. А еще Тереза, Марио и… – Она уже собиралась добавить: «И Джорджо, красивый и романтичный парень, который тебе так понравился», но запнулась и предпочла промолчать. Она не хотела, чтобы мать с предубеждением отнеслась к Джорджо и еще меньше – чтобы та беспокоилась, что ее дочь влюбилась в коммуниста.

Сальватора молча покачала головой и снова взяла дочь под руку. Они свернули в переулок и тут же столкнулись с Кончеттой, которая стояла в дверях магазина и, скрестив руки на груди, наблюдала за субботней суетой.

– Какая сегодня прекрасная погода, а, Сальватора! – сказала она, едва увидев их.

– Да уж… Нам этого не хватало, – грустно ответила та.

Аньезе бросила на Кончетту недовольный взгляд: она вовсе не забыла ее едкие замечания. Как она тогда сказала? «Низкорослая, плоская, недоженщина»? Ей так и хотелось ответить: «Знаешь, а вот красивый моряк думает совсем иначе», но она ограничилась лишь натянутой улыбкой.

Вскоре мать и дочь дошли до мастерской. Когда они пересекали портовый причал, Аньезе остановилась: ей показалось, что в порт зашло судно, на котором плавал Джорджо. С замершим сердцем она подошла поближе, чтобы убедиться, но ее ожидания не оправдались – судно было просто очень похоже, и только.

Дойдя до мастерской, Сальватора остановилась у входа и на мгновение задержала взгляд на двери, словно собираясь с мыслями.

– Мама, что такое?

Мать поджала губы.

– Последний раз я была здесь с твоим отцом. Дверь была заперта, и мы не смогли войти…

Аньезе ласково погладила ее по спине.

– Значит, зайдем сейчас. Как будто папа здесь, с нами, – сказала она.

В этот момент из мастерской вышел Луиджи. Он раскинул руки, положил их на плечи Сальваторы и расцеловал ее в обе щеки. Потом поздоровался с Аньезе, слегка потрепав ее по щеке.

– Пойдемте, – сказал он.

Они последовали внутрь. Аньезе огляделась, думая о том, что здесь ее отец провел последний год жизни. Она попыталась представить, как он работал в этих стенах, отдаваясь мечтам о лодке, и ее охватило чувство облегчения и благодарности: это место, хоть и ненадолго, сделало ее отца счастливым.

– Вот она, – объявил Луиджи, указывая на большую лодку, накрытую брезентом. – Готовы? – спросил он и одним движением сдернул брезент.

Сальватора охнула и приложила руку к груди.

Аньезе в изумлении подошла ближе и коснулась черно-красного, отполированного до блеска корпуса. Она восхитилась белыми кожаными сиденьями, элегантностью линий, величием формы и точностью каждой детали…

– Она прекрасна… – прошептала Аньезе, и внутри у нее что-то дрогнуло.