Разрезанный мною на восемь частей персик всё ещё лежал на столе, исходя соком, и я положила ломтик себе в рот.

— Добавить, что ли, вишен в персиковый торт? — пробормотала я в раздумье. — А сверху корочку из сдобного лимонного теста, и слегка посыпать её сахаром и сбрызнуть розовой водой и на самом верху завернуть спиралью... — Я огляделась, чтобы удостовериться, что служанки меня не услышат, и, достав кошель с рукой святой Марфы, развязала его.

— А ты как думаешь? — спросила её я. — Персики с вишнями или персики с черникой?

Рука не шевельнулась. Само собой, она и не могла двигаться, ведь она была мёртвая. Она никогда не двигалась, что бы там ни утверждали жадные монашки. Я пожала плечами и засунула кошель с рукой обратно под юбку.

— Вишни, — решила я и положила в рот ещё один ломтик персика. «Интересно, — подумала я, вытирая нож о передник, — понадобится ли он мне опять, если Хуан Борджиа опять явится на кухню».

ГЛАВА 5

Милости надо даровать постепенно;

так они приобретают лучший вкус.

Макиавелли

ДЖУЛИЯ

В серебристую гриву кобылы были вплетены ленты такого же алого цвета, как одеяние кардинала, а на шее у неё висела табличка. Она стояла во дворе конюшни, когда я по просьбе мадонны Адрианы сошла вниз.

— О! — Я осторожно прошла в своих башмаках на высоких деревянных подошвах по усыпанным соломой булыжникам, которыми был замощён двор; ухмыляющиеся помощники конюхов и стражники расступались передо мною. Серая в яблоках кобыла нетерпеливо била копытом; я наклонилась вперёд, чтобы прочитать надпись на табличке, что висела на её стройной шее.

«Чтобы унести мою Персефону из подземного мира, если она того пожелает. — Эти слова были написаны чётким размашистым почерком, который я уже хорошо знала. — Или чтобы она покаталась рядом со своим царём подземного мира, если ей захочется остаться».

Подписи не было — только заглавная буква «Р.» с росчерком. Я дотронулась до неё.

— Родриго, — произнесла я как бы для пробы. Трудно думать о кардинале, называя его иначе, чем «его высокопреосвященство». Трудно себе представить, что всего несколько месяцев назад я думала о Родриго Борджиа просто как о ещё одной похожей на алую летучую мышь фигуре среди группы одетых в красное кардиналов на моей свадьбе.

Кобыла легко коснулась губами моего рукава; ленточки в её гриве трепетали на ветру.

— Мне бы следовало отдать тебя обратно, — сказала я ей, почесав её бархатистый нос, — но ты же такая прелесть, верно? — Она была прекрасна — маленькая, изящная, идеально подходящая для такой невысокой наездницы, как я; её серая в яблоках шкура была вычищена до атласного блеска, а на спине было дамское охотничье седло из полированной тёмной кожи и винно-красного бархата. Я нисколько не сомневалась, что стремена на ней подтянуты как раз для моего роста.

— Давайте найдём ей стойло, — велела я конюхам, которые в восхищенном молчании стояли полукругом, любуясь кобылой. Они бросились в конюшню с граблями и охапками сена; я взяла кобылу за красные кожаные поводья и повела её вслед за ними. — Персефона, — молвила я. — Наверное, мне надо так тебя называть? Вряд ли ты ешь гранаты, а? Для лошадей они не подходят. — Подаренный мне гранат всё ещё лежал в моей комнате — я не знала, что мне с ним делать. Я не видела кардинала Борджиа с тех самых пор, как он вложил его мне в руку — мадонна Адриана сказала, что он слишком занят делами Ватикана, поскольку теперь уже нет сомнений, что Папа наконец собрался умереть.

— Думаю, ты не увидишь моего кузена ещё несколько недель, — сказала она мне нынче утром. Лукреция уже упорхнула на свои уроки — сегодня утром у неё была встреча с учителем французского и с учителем музыки, который учил её играть на лютне, — но малыш Джоффре всё ещё медлил уйти из столовой, зевая над своим кубком подслащённой воды с лимоном, и мадонна Адриана любовно потрепала его по волосам.