Конкистадор

Я умирал и вскоре вновь рождался.

 Я чашу эту осушил до дна.

 Кабрера, Карвахаль – лишь имена.

 Я Архетип. Я в людях воплощался.

 Короны и Креста я был солдатом.

 В края, что были ереси полны,

 принес огонь неистовой войны.

 В Бразилии я звался бандейрантом.

 Не ради короля, не Бога ради,

 не думая о царственной награде,

 ввергал я в страх языческий народ.

 Есть две причины у моей отваги:

 азарт войны и блеск красивой шпаги.

 Я храбрым был. Все прочее – не в счет.

Герман Мелвилл

Он был по крови связан с морем предков —

 стихией саксов, кликавших моря

 «дорогами китов», объединяя

 две разные безмерности – кита

 и бороздимого китами моря.

 Он породнен был с морем. И когда

 он эту хлябь воочию увидел,

 он вмиг узнал ее: он ей владел,

 входя в моря Священного Писанья

 и катакомбы вечных архетипов.

 Он, человек, вручил себя морям

 и – дни за днями – их преодоленью,

 узнал гарпун, дымящийся в крови

 Левиафана, дюнные узоры

 песка, и запахи ночей и зорь,

 и горизонт, где караулит случай,

 и радость безбоязненного шага,

 и долгожданный вид своей Итаки.

 Завоеватель моря, он ступил

 на сушу, подпирающую горы,

 куда привел его туманный курс

 и ненадолго задремавший компас.

 Обходит Мелвилл свой наследный сад,

 новоанглийский вечер коротая,

 но он – во власти моря. Перед ним —

 бесчестие калеки-капитана,

 неведомая хлябь, нежданный шквал

 и леденящий душу белый призрак.

 Бездонный том. Изменчивый Протей.

Наивность

Рождает каждый (нам твердят) рассвет

 чудес немало, спорящих с судьбою;

 без сна томимся мы порой ночною,

 а на Луне есть человечий след.

 Полна лазурь пугающих примет,

 что день чернят. Вот правило земное:

 любая вещь таит в себе иное.

 Но вижу я в простых вещах секрет:

 я удивлен, что есть моя рука,

 что цель ключа – в открытии замка;

 стрелой летящей вечно удивлен,

 чью неподвижность доказал Зенон,

 что сочетает меч красу с угрозой —

 и удивлен, что роза пахнет розой.

Луна

Марии Кодаме

Так много одиночества в закате!

 Луна ночей, она – не та луна,

 какую увидал Адам. Тысячелетья

 людского бденья наполняют ее древним

 рыданием. В нее вглядись. То – зеркало твое.

Иоганнесу Брамсу

Таинственных садов незваный гость,

 где память о грядущем неустанно

 ты сеял, я бы спел тебе осанну,

 чтоб эхо скрипок в небо вознеслось.

 Но я бессилен. Тот, кто петь рискнет,

 обязан знать, что скудные пределы

 того, что мир искусствами зовет,

 тебе тесны. Певец быть должен смелым.

 А я лишь трус унылый. Ничего

 не оправдает дерзости нахальной

 воспеть огонь с мелодией хрустальной —

 души твоей влюбленной торжество.