Чего бы не отдал я, чтобы вспомнить,

 как ты говоришь, что любишь меня,

 и я не могу заснуть до утра,

 растерзанный и счастливый.

Полковник Суарес

Чеканенный из скорбного металла,

 Он возвышается над кромкой мрака.

 По тротуару юркнула собака.

 Ночь истекла, а утро не настало.

 Он видит город свой над бесконечной

 Равниною в усадьбах и загонах —

 Простор, посильный разве что для конных,

 Уснувший мир, исконный и навечный.

 Ты брезжишься за вековою тенью,

 Мой юный вождь, распорядитель боя,

 Что стал твоей и общею судьбою, —

 В Хунине, блещущем, как сновиденье.

 Над Южной ширью снова, как в начале,

 Ты высишься в безвыходной печали.

Кошмар

Король мне снился. Он вставал из мрака

 В венце железном, с помертвелым взглядом.

 Я лиц таких не видел. Жался рядом

 Жестокий меч, как верная собака.

 Кто он – норвежец, нортумбриец? Точно

 Не знаю – северянин. Бородою

 Грудь полускрыта, рыжей и густою,

 И безответен взгляд его полночный.

 Из зеркала и с корабля какого,

 Каких морей, что жизнь его качали,

 Принес он, поседелый и суровый,

 Свое былое и свои печали?

 Он грезит мной и смотрит с осужденьем.

 Ночь. Он стоит все тем же наважденьем.

Канун

Песок, бегущий струйкою сухою,

 Неутомимое теченье рек,

 Воздушней тени падающий снег,

 Тень от листвы, застывшие в покое

 Моря, валы с неверным гребешком,

 Старинные дороги мастодонта

 И верных стрел, полоска горизонта

 (Точнее – круг), туман над табаком,

 Высокогорья, дремлющие руды,

 Глушь Ориноко, хитрые труды

 Огня и ветра, суши и воды

 И скакунов пустынные маршруты

 Тебя отгородили от меня —

 И все мгновенья ночи, утра, дня…

Ключ из Ист-Лансинга

Худит Мачадо

Кусочек стали с выточенным краем,

 Завороженный смутною дремотой,

 Вишу я у безвестного комода

 На связке, до поры незамечаем.

 Но есть на свете скважина в стеклянной

 Двери с железной кованою рамой —

 Единственная. А за ней – тот самый

 Дом, и неведомый, и долгожданный.

 Там зеркала сизеют в пыльной дымке,

 И чуть маячат за всегдашней мглою

 Ушедших смеркшиеся фотоснимки

 И фотоснимков тусклое былое.

 Рука однажды той двери коснется,

 И наконец бородка повернется.

Элегия о родине

Восход поблескивал стальным чеканом.

 Его ковали хутора, пустыни,

 пять-шесть семейств и – в прошлом и поныне —

 недвижный мир в покое первозданном.

 Потом бразильцы, тирания. Длинный

 реестр геройства и великолепья.

 История, сорвавшаяся с цепи,

 став всем для всех на краткий миг единый.

 Растраченное попусту наследье,

 высокий цоколь, праздничные даты,

 высокий слог, декреты и дебаты,

 столетья и полуторастолетья —

 лишь уголек, подернутый лиловой

 золою, отсвет пламени былого.