Иларио Аскасуби (1807–1875)

Была пора счастливая. Мужчиной

 к любви и бою правило стремленье.

 А подлецов жеманных поколенье

 не пряталось трусливо под личиной

 народа. В безвозвратный час рассвета

 сражался, пел и странствовал поэт.

 Он шел в походы гаучо вослед,

 когда взывала родина поэта.

 Он многим был. И хором, и певцом,

 Протеем бесконечного потока.

 Старатель в Калифорнии далекой

 в Монтевидео был простым бойцом.

 Зари и шпаг в нем было торжество.

 А в нас лишь ночь. И боле ничего.

 1975

Мексика

О, сколь схождений! Всадники, пустыни,

 всевластие мечей и серебра,

 и водки дух священный у одра,

 и отзвуки испорченной латыни.

 О, сколь различий! Мрачные преданья

 о мертвых и кровавых божествах,

 нопаль, на пустошь наводящий страх,

 и тени предрассветные лобзанья.

 Сколь вечного! Двор тихий, полный света

 ленивой и невидимой луны,

 удары о песок седой волны,

 фиалка в книге мертвого поэта.

 И человек на ложе скромном ждет

 скорейшей смерти чаемый приход.

Перу

Во множестве вещей, что окружают нас,

 порой не видим ни отличий мы, ни толка.

 Забвенье, случай нам довлеют. Для ребенка,

 каким был я, Перу – лишь Прескотта рассказ.

 Равно и умывальный таз из серебра,

 что крепится к седлу, серебряный сосуд,

 который змеи, извиваясь, стерегут,

 да острых копий смертоносная игра.

 Потом я видел пляж туманный на заре,

 закрытый двор и сад, журчащих вод потоки,

 еще Эгурена задумчивые строки,

 еще древнейший град, что дремлет на горе.

 Я тень живая – и умру в Тени потом,

 не увидав, сколь необъятен был мой дом.

Мануэлю Мухике Лайнесу

Одно я помню Ари изреченье:

 в Священных книгах столько смыслов есть,

 сколь в мире тех, кто сможет их прочесть.

 Всем правят книга, человек и чтенье.

 Суть родины, по версии твоей,

 в блистательной истории народа,

 по мне – над Одою глумится ода

 и тенью тает, – в схватке двух ножей

 и мужестве былом. Но на просторе

 уже несется Песнь и удержать

 не в силах стих воспрянувшую рать,

 что жаждет царствие твое построить.

 Мой друг, ты помнишь, родина одна

 была у нас. И где теперь она?

 1974

Инквизитор

Не мучеником стал я. Палачом.

 Я души очищал огнем священным.

 Свою спасал моленьем беспримерным,

 веригами, слезами и ярмом.

 Я видел, как мой строгий приговор

 немедля приводился в исполненье.

 Больную плоть, публичное сожженье,

 зловонье, крик, неистовый костер.

 Я умер. Я забыл о страшном вое,

 но знаю: покаянья тяжкий гнет —

 одно злодейство, чтобы скрыть другое,

 и оба ветром время унесет,

 что длится боле и греха, и зова

 души скорбящей. Я утратил оба.

Конкистадор

Я умирал и вскоре вновь рождался.