Неверные слова – мой вечный рок, —

 союз непрочный звука и значенья;

 а твой – не стон, не знак, не отраженье,

 но вечный, нескончаемый поток.

Конец

Сын, книгочей с бесцветною судьбою,

 На склоне жизни ставший сиротой,

 Пытается бороться с пустотой.

 (Здесь двое были, и сегодня двое:

 Он с памятью.) Раздавленный своей

 Тоскою, он упрямо ищет всюду

 Ее умолкший голос, веря в чудо,

 Которое окажется щедрей,

 Чем смерть. В уме всплывают то и дело

 Избитые святые пустяки —

 Неисследимые материки

 Погибельного нашего удела.

 Кто б ни был Он, прошу я у Творца

 Не утешенья, а ее лица.

Моему отцу

Ты захотел окончить путь земной

 и телом, и великою душою,

 не осквернив предсмертного покоя

 молитвою трусливой и больной.

 Ты смог пред смертью смелость сохранить,

 как твой отец под пулями когда-то,

 но не войной ты унесен крылатой —

 неловкой паркой, оборвавшей нить.

 Ты умирал с улыбкою, слепым,

 не веря, что твои увидят очи

 античный архетип в чертогах ночи,

 что ты мне толковал, но вдруг твоим

 глазам открылся он? Никто не знает,

 какие двери мрамор отпирает.

Удел клинка

Оружье предка, позабыла сталь

 Бои с их голубым Монтевидео

 В надежном окружении Орибе,

 Великими Полками, долгожданной

 И легкою победой при Касерос,

 Запутанным, как время, Парагваем,

 Свинцом двух пуль, вошедших прямо в грудь,

 Водой, порозовевшею от крови,

 Отрядами повстанцев Энтре-Риос,

 Комендатурой между трех границ,

 Конем и пиками дремучих дебрей,

 Сан-Карлосом, Хунином и концом…

 Бог дал той стали блеск. Она незряча.

 Бог дал ей героизм. Она мертва.

 Спокойна, как трава, она не помнит

 Мужской ладони, ратного огня,

 Источенной годами рукояти

 И меченного родиной клинка.

 Простая вещь среди других вещей,

 Задвинутых в музейную витрину,

 Всего лишь символ, тень и силуэт —

 Кривой, нещадный и забытый всеми

 Не хуже, думаю, чем ты и я.

Укор

Мой грех таков, что на земле другого

 нет тяжелее. Я не знал мгновенья

 счастливого. Пусть навсегда забвенье

 меня сотрет лавиной ледниковой.

 Я предками был создан для горнила

 судьбы с ее грозой и красотою —

 для ветра и земли, воды и пыла.

 Но я несчастлив и надежд не стою.

 Я обманул их. Жизненная схватка

 не для меня, ушедшего в повторы

 стиха, из дыма ткущего узоры.

 Геройский род, я робкого десятка.

 И не спастись: за мною в мире целом —

 все та же тень с несбывшимся уделом.

Эйнар Тамбарскельфир

Хеймскрингла, I, 117

Столь мало значит Белого Христа

 и Тора красного святое имя…

 Ты должен быть жестоким и отважным:

 и Эйнар, славный воин, был таким.

 Норвегии холодной первый лучник,

 воитель грозный, правивший искусно

 и сталью, и драккаром.