Поруганная страдалица, ты уже – сущая на небесах.

 Не знаю, в тебе ли смерть. Я знаю, что ты в моем сердце.

Прощание

Вечер, размывший наше прощание.

 Вечер стальной, и сладостный, и монструозный, как темный ангел.

 Вечер, когда наши губы жили в обнаженной близости поцелуев.

 Неодолимой волной захлестнуло время

 нас в уже бесполезном объятии.

 Вместе мы расточали страсть, не ради нас, но во славу уже подступающего одиночества.

 Свет нас отверг, срочно явилась ночь.

 Мы к решетке прошли под тяжестью тени, уже облегченной утреннею звездою.

 Как уходят с потерянных пастбищ, я вернулся из наших объятий.

 Как покидают страну клинков, я вернулся из твоих слез.

 Вечер длится живой, как сон,

 среди других вечеров.

 Потом я обрел и миновал

 ночи и дни долгого плавания.

Предчувствие любящего

Ни близость лица, безоблачного, как праздник,

 ни прикосновение тела, полудетского и колдовского,

 ни ход твоих дней, воплощенных в слова и безмолвье, —

 ничто не сравнится со счастьем

 баюкать твой сон

 в моих неусыпных объятьях.

 Безгрешная вновь чудотворной безгрешностью спящих,

 светла и покойна, как радость, которую память лелеет,

 ты подаришь мне часть своей жизни, куда и сама не ступала.

 И, выброшен в этот покой,

 огляжу заповедный твой берег

 и тебя как впервые увижу – такой,

 какой видишься разве что Богу:

 развеявшей мнимое время,

 уже – вне любви, вне меня.

Генерал Кирога катит на смерть в карете

Изъеденное жаждой нагое суходолье,

 оледенелый месяц, зазубренный на сколе,

 и ребрами каменьев бугрящееся поле.

 Вихляется и стонет помпезная карета,

 чудовищные дроги вздымаются горою.

 Четыре вороные со смертной, белой метой

 везут четверку трусов и одного героя.

 С форейторами рядом гарцует негр по кромке.

 Катить на смерть в карете – ну что за гонор глупый!

 Придумал же Кирога, чтобы за ним в потемки

 шесть-семь безглавых торсов плелись эскортом трупа.

 – И этим кордовашкам владеть душой моею? —

 мелькает у Кироги. – Шуты и горлопаны!

 Я пригнан к этой жизни, я вбит в нее прочнее,

 чем коновязи пампы забиты в землю пампы.

 За столько лет ни пулям не дался я, ни пикам.

 «Кирога!» – эти звуки железо в дрожь бросали.

 И мне расстаться с жизнью на этом взгорье диком?

 Как может сгинуть ветер? Как могут сгинуть сабли?

 Но у Барранка-Яко не знали милосердья,

 когда ножи вгоняли февральским ясным полднем.

 Подкрался риоханец на всех одною смертью

 и роковым ударом о Росасе напомнил.

 И рослый, мертвый, вечный, уже потусторонний,

 покинул мир Факундо, чтобы гореть в геенне,

 где рваные солдаты и призрачные кони

 сомкнулись верным строем при виде грозной тени.

Превосходство невозмутимости

Слепящие буквы бомбят темноту, как диковинные метеоры.

 Гигантский неведомый город торжествует над полем.