|
Двадцать с лишним лет спустя я тоже взвалил на себя эту совершенно излишнюю обязанность. Быть современным – значит быть актуальным, жить в настоящем, а это общий для всех удел. Никто – за исключением одного смельчака, придуманного Уэллсом, – не овладел искусством жить в прошлом или в будущем. Всякое произведение есть порождение своего времени: даже точнейший в деталях исторический роман «Саламбо», главными героями которого являются наемники времен Пунических войн, – типичный французский роман XIX в. Мы ничего не знаем о литературе Карфагена, – вполне возможно, она была чрезвычайно богатой, – кроме того, что в ней не было книги, подобной роману Флобера.
Помимо этого, я захотел стать аргентинцем – забыв, что уже им являюсь. Я отважился приобрести несколько словарей аргентинизмов, из которых почерпнул ряд слов, которые сегодня едва ли могу расшифровать: «madrejón», «espadaña», «estaca pampa»… Город из «Жара Буэнос-Айреса» – камерный, глубоко личный, здесь же он предстает пышным и многолюдным. Я не хочу быть несправедливым к этому сборнику. Одни стихи («Генерал Кирога катит на смерть в карете»), быть может, обладают всей броской красотой переводных картинок; другие же («Листок, найденный в книге Джозефа Конрада»), по моему мнению, не посрамят своего автора. Я не чувствую себя причастным к этим стихам; меня не интересуют их огрехи и достоинства. Я немного изменил эту книгу. И теперь она уже не моя. Х. Л. Б. Буэнос-Айрес, 25 августа 1969 г. Улица, где розовый магазин
Ночь вглядывается в каждый проулок, будто великая сушь, вожделеющая дождя. Уже все дороги так близко, даже дороги магии. Ветром приносит оторопевший рассвет. На рассвете страшат неминуемые поступки, рассвет сминает. Ночь напролет я бродил. И застал непокой рассвета меня на случайно попавшейся улице, откуда вновь незыблема пампа на горизонте, где пустоши за проволочной оградой развоплощаются в сорняках, и где магазин, такой светлый, как прошлым вечером новорожденный месяц. Знакомое воспоминание: угол с высокими цоколями и обещанием патио. Чудесно быть свидетелем тебя, привычной, раз дни мои созерцали так мало вещей! Луч уже вонзается в воздух. Годы мои прошли земными дорогами и морскими путями, но только с тобой я впритык, с твоим покоем и розовым светом. Не твои ли стены зачали зарю, магазин, светлый, на сколе ночи. Думаю так, и глаголю среди домов, исповедуюсь в моей нищете: я не глядел на реки, моря и горы, но свет Буэнос-Айреса прикипел ко мне. И я выковываю стихи о жизни и смерти из луча этой улицы, широкой, истерзанной: только ее мелодии учит меня бытие.
Горизонту предместья
Пампа: Я различаю твои просторы в глубине предместий, я истекаю кровью твоих закатов.
Пампа: Я слышу тебя в задумчивом звоне гитар, и в высоких птицах, и в усталом шуме пастушеских телег, что приезжают с лета.
Пампа: Мне достаточно границ моего двора, чтобы чувствовать тебя своей.
Пампа: Я знаю, тебя терзают борозды, переулки и разрушительный ветер. Поруганная страдалица, ты уже – сущая на небесах. |
