Для настоящего поэта каждая секунда жизни, каждая мелочь уже должна быть поэзией, какова она, по сути, и есть. Насколько знаю, такой непрерывной остроты чувств пока не достиг никто. Браунинг и Блейк подошли к цели ближе других; Уитмен ее не раз провозглашал, но его продуманные перечисления не всегда отличишь от бесчувственных каталогов.

Я не верю в литературные школы: по-моему, они, облегчая обучение, пользуются всего лишь наглядными пособиями. Но если уж нужно сказать, от чего я иду в своих стихах, я бы ответил: от латиноамериканского модернизма, от его свободы, обновившей столькие литературы, чье общее орудие – испанская речь, не исключая, понятно, и словесность самой Испании.

Мне не раз приходилось разговаривать с Леопольдо Лугонесом. Человек он был нелюдимый и заносчивый, но при этом то и дело сворачивал на воспоминания о его «друге и учителе Рубене Дарио». (Почему я, кстати, и думаю, что нам нужно развивать в нашем языке общие черты, а не местные особенности.)

Кое-где на страницах книги читатель заметит мой интерес к философии. Он зародился в детстве, когда отец на шахматной доске (как сейчас помню, кедрового дерева) показал мне состязание Ахиллеса и черепахи.

Что до влияний, которые в этом сборнике чувствуются… Во-первых, это писатели, которых я больше всего люблю – имя Браунинга уже мелькнуло; во-вторых, те, которых я когда-то прочел и перечитываю по сей день; в-третьих, все те, которых я никогда не читал, но которые тем не менее живут во мне. Язык – не произвольный набор символов, а традиция и образ чувств.

X. Л. Б.

Буэнос-Айрес, 1972

Тамерлан (1336–1405)

От мира этого моя держава:

 Тюремщики, застенки и клинки —

 Непревзойденный строй. Любое слово

 Мое как сталь. Незримые сердца

 Бесчисленных народов, не слыхавших

 В своих далеких землях обо мне, —

 Мое неотвратимое орудье.

 Я, пастухом бродивший по степям,

 Крепил мой стяг над персепольским валом

 И подводил напиться скакунов

 К теченью то ли Окса, то ли Ганги.

 В час моего рожденья с высоты

 Упал клинок с пророческой насечкой;

 Я был и вечно буду тем клинком.

 Я не щадил ни египтян, ни греков,

 Губил неутомимые пространства

 Руси набегами моих татар,

 Я громоздил из черепов курганы,

 Я впряг в свою повозку четырех

 Царей, не павших в прах передо мною.

 Я бросил в пламя посреди Алеппо

 Божественный Коран, ту Книгу Книг,

 Предвестье всех ночей и дней на свете.

 Я, рыжий Тамерлан, сжимал своими

 Руками молодую Зенократу,

 Безгрешную, как горные снега.

 Я помню медленные караваны

 И тучи пыли над грядой песков,

 Но помню закопченные столицы

 И прядки газа в темных кабаках.

 Я знаю все и все могу. В чудесной,

 Еще грядущей книге мне давно

 Открыто, что умру, как все другие,

 Но и в бескровных корчах повелю

 Своим стрелкам во вражеское небо

 Пустить лавину закаленных стрел

 И небосклон завесить черным платом,

 Чтоб знал любой живущий на земле:

 И боги смертны.