Ночь со мной коротает Вергилий,

 ведь желанье постичь, а потом позабыть латинский —

 это род одержимости, а забвенье —

 та же память, ее глухое подполье,

 оборотная, скрытая сторона монеты.

 Когда из слабеющих глаз исчезли

 мои ненаглядные тени,

 лица и строки,

 я принялся учить стальное наречье,

 язык отцов, на котором слагались гимны

 клинкам и взморьям,

 и теперь, через семь столетий,

 из окраинной Фулы

 до меня долетает твой голос, Снорри.

 Юный читатель следует строгому распорядку,

 чтобы взамен получить столь же строгое знанье;

 а в мои лета любой расчет – авантюра

 у самого края ночи.

 Мне не постичь твоих древних речений, Север,

 не окунуть ненасытных рук в твое золото, Сигурд;

 мой замысел безграничен

 и пройдет со мной до могилы —

 непостижимый, как мирозданье

 и я, ученик за книгой.

Хвала тьме

Старость (как ее именуют другие) —

 это, наверно, лучшее время жизни.

 Зверь уже умер или почти что умер.

 Человек и душа остались.

 Я живу среди призраков – ярких или туманных,

 но никак не во мраке.

 Буэнос-Айрес,

 прежде искромсанный на предместья

 до самой бескрайней равнины,

 снова стал Реколетой, Ретиро,

 лабиринтом вокруг площади Онсе

 и немногими старыми особняками,

 которые все еще называем Югом.

 Мир мне всегда казался слишком подробным.

 Демокрит из Абдер ослепил себя, чтобы предаться мысли;

 время стало моим Демокритом.

 Моя полутьма безболезненна и неспешна,

 скользит по отлогому спуску

 и похожа на вечность.

 Лица друзей размыты,

 женщины – те же, какими были когда-то,

 а кафе, вероятно, совсем другие,

 и на страницах книг – ни единой буквы.

 Кого-то, должно быть, пугают такие вещи,

 а для меня это нежность и возвращенье.

 Из всех поколений дошедших доныне текстов

 я в силах прочесть немного:

 только то, что читаю на память,

 читая и преображая.

 С Юга и Запада, Севера и Востока

 дороги сбегаются, препровождая меня

 к моему сокровенному центру.

 Это дороги – звуки и отпечатки,

 женщины и мужчины, смерти и воскресенья,

 ночи и дни,

 бдения и кошмары,

 каждый миг прожитого тобой

 и всего пережитого миром,

 датский несокрушимый меч и арабский месяц,

 деяния мертвых,

 счастье взаимности, найденные слова,

 Эмерсон, снег и столько всего на свете!

 Теперь их можно забыть. Я иду к моему средоточью,

 к окончательной формуле,

 к зеркалу и ключу.

 Скоро узнаю, кто я.

Золото тигров

 (1972)

Предисловие

От человека, достигшего семи десятков лет, которые нам отпустил царь Давид, трудно ждать чего-то еще, кроме известной ловкости в обращении со словом, мелких вариаций и надоевших повторов. Пытаясь устранить или хотя бы умерить подобную монотонность, я – кажется, поспешив с гостеприимством – решил впустить в этот сборник разнообразные темы, которые приходят на ум писателю за его обычным занятием.