Я обречен стать сумраком и прахом,

 Я, позже вышедший, прибуду первым

 К концу. О, вовсе не существовавший

 И грозный всадник с блещущим мечом

 В непроходимой пуще, этот путь

 Не кончится, покуда люди живы, —

 Сновиденный, бестрепетный и вечный.

Буэнос-айрес

Что такое Буэнос-Айрес?

Это Майская площадь, на которую после сражений на всем

  континенте возвращались измученные, счастливые

  солдаты.

Это нескончаемый лабиринт огней под самолетным крылом,

  за которыми – крыша, тропинка, задний дворик,

  безмятежность обычных вещей.

Это стена кладбища Реколета, у которой расстрелян один

  из моих предков.

Это гигантское дерево на улице Хунин, дарящее нам безо

  всякой мысли тень и прохладу.

Это длинная улица с низкими домиками, которые застят

  и преображают закат.

Это Южная пристань, откуда отчаливали «Сатурн»

  и «Космос».

Это тротуар в квартале Кинтана, где ослепший отец

  заплакал, увидев на небе прежние звезды.

Это нумерованная дверь, за которой я, не шевелясь, провел

  в темноте десять дней и десять ночей, дней и ночей,

  оставшихся в памяти одним мгновением.

Это бронзовый всадник на постаменте с ежедневной

  каруселью своих теней.

Это тот же всадник под ливнем.

Это кафе на улице Перу, где Хулио Сесар Дабове сказал,

  что нет греха тяжелей, чем зачать сына и обречь его

  на подобную невыносимую жизнь.

Это Эльвира де Альвеар с ее романом в аккуратных

  тетрадках, который начинался со слов, а заканчивался

  нечитаемыми значками.

Это рука Норы, рисующая подругу так, что выходит ангел.

Это сабля, бывшая во многих боях, и теперь не столько

  оружие, сколько память.

Это стершийся орден или выцветший дагеротип,

  воплощенное время.

Это день, когда ты бросил женщину и когда она тебя

  бросила.

Это арка на улице Боливара, откуда видишь Библиотеку.

Это комната Библиотеки, где в 1957 году я открывал

  для себя наречие суровых саксов, язык отваги и скорби.

Это комната по соседству, в которой умер Поль Груссак.

Это последнее зеркало, где отразилось лицо отца.

Это лицо Христа, которое однажды привиделось мне в пыли,

  под ударами молотков, в приделе церкви Милосердия

  Господня.

Это высокий дом на Юге, где мы с женой переводим

  Уитмена, чьим эхом полнятся эти строки.

Это Лугонес, который смотрит на мир, пробегающий

  за окном поезда, и с облегчением думает, что больше

  не должен подыскивать для него слова,

   ведь сегодняшняя поездка – последняя.

Это кафе у площади Онсе безлюдной ночью, когда

  Маседонио Фернандес, теперь умерший, объяснял

  мне, что смерть – это наша выдумка.

Но хватит перечислять, все это слишком личное, все это

  слишком само по себе, чтоб оказаться еще

   и Буэнос-Айресом.

Буэнос-Айрес – это улица, на которой я не бывал, это невидимая сердцевина яблока, затаенный последний дворик, то, что скрывается за фасадом, это мой недруг, если он у меня есть, человек, который не любит моих стихов (я их тоже не слишком люблю), это книжная лавочка, где мы с ним, наверное, однажды встречались и тут же забыли об этой встрече, это вихрь позабытой милонги, которую кто-то высвистывает и разрывает мне сердце, это все, что я потерял и еще потеряю, все последнее, недостижимое, запредельное, та окраина, не твоя, не моя и ничья, о которой мы даже не знаем и дороже которой нет.