Среди них и охотники на хищных зверей, с пончо, намотанным на левую руку, они готовы – правой – воткнуть нож в брюхо бросающейся на них пуме.

Разговор степенный и спокойный; мате и карты – так они проводят время.

В отличие от других крестьян, они способны и на иронию.

Они терпеливы, бедны и просты. Хлебосольный прием для них – праздник.

Иногда субботними вечерами на них могла нахлынуть пьяная драчливость.

Они умирали и убивали с наивным простодушием.

Они не были набожны, жили не без суеверия, суровая жизнь научила их верить в отвагу и удаль.

Люди из города придумали их особый язык и их незатейливые песни.

Они не были искателями приключений, но ради добычи были готовы на многое, даже на войну.

Из них никто не стал каудильо. Они были людьми Лопеса, Рамиреса, Артигаса, Кироги, Бустоса, Педро Кэмпбелла, Росаса, Уркисы и еще того Рикардо Лопеса Хордана, по приказу которого убили Уркису, людьми Пеньялосы и Саравиа.

Они умирали не за такую абстрактную штуку, как родина, они умирали за случайного хозяина, из ярости, привлекаемые опасностью.

Их прах затерян в дальних краях нашего континента, в новых республиках, о которых они никогда не узнали, на полях сражений, которые лишь потом стали знаменитыми.

Иларио Аскасуби видел, как они пели и как они сражались.

Они прожили свои судьбы словно сон, не зная, кем они были и чем они были.

Может, и с нами происходит то же самое.

Асеведо

Поля, где предки правили когда-то,

 Дав этим землям родовое имя,

 Поля, так и не ставшие моими,

 Хоть в мыслях… Я клонюсь к поре заката,

 Но не был на валящем с ног просторе

 Отчизны и суглинка, по которым

 Скакал мой дед, окидывая взором

 С седла бескрайние пути и зори.

 Но я их видел в пустошах Айовы,

 В кварталах Юга, в землях Иудеи

 И в тростниках далекой Галилеи,

 Хранящих след босой ступни Христовой, —

 Они везде. Они во мне – в забвенье,

 В желанье каждом и в любом мгновенье.

Джеймсу Джойсу

Разбросаны в разбросанных столицах,

 мы, одиноки и неисчислимы,

 играли в первозданного Адама,

 дарующего миру имена.

 На склонах ночи,

 у границ зари,

 мы подбирали (помню и сегодня)

 слова для новолуний, утр, смертей

 и прочего людского обихода.

 Делились на кубистов, имажистов,

 чьи ереси и секты чтут сейчас

 одни лишь легковерные студенты.

 Мы отменяли знаки препинанья

 и обходились без заглавных букв

 в своих фигурных виршах – утешенье

 библиотекарей Александрии.

 И вот созданья наших рук – зола,

 но распаленный пламень – наша вера.

 А ты тогда,

 в пристанищах изгнанья,

 изгнанья, послужившего тебе

 бесценным и чудовищным подспорьем,

 закалкой для искусства,

 сплетал ходы мудреных лабиринтов,

 бесчисленных и бесконечно малых

 в неподражаемой их нищете

 и многолюдий анналов мира.

 Мы все уйдем, но так и не достигнем

 двуликой твари и бездонной розы,

 которые нас в центре стерегут.

 Но есть и от забвенья

 свой оберег, Вергилиево эхо, —

 и улицы живит ночами свет

 твоих неугасимых преисподних,

 походка фраз, нечаянность метафор

 и золотая канувшая тень.