Два шотландца, Стивенсон с Лэнгом,

 чудом возобновят

 свой неспешный диспут, оборванный

 морем и смертью,

 а Рейеса не покоробит

 соседство Марона.

 (Ставить книги на место – не значит ли это

 на свой тихий и скромный лад заниматься

 историей литературы?)

 Человек – незрячий

 и знает, что не прочтет

 разбираемых дивных книг,

 и они не помогут ему написать

 единственно нужную книгу, оправданье всей жизни,

 но на закате (наверное, золотистом)

 он улыбается непостижимой судьбе,

 чувствуя редкое счастье —

 круг старых милых вещей.

Хранитель книг

Вот они, рядом: сады, храмы и отражения храмов,

 прямодушная музыка, прямодушные речи,

 шестьдесят четыре гексаграммы,

 обряды, единственная мудрость,

 дарованная Небом человеку,

 честь правителя, чья просветленность

 воплощается в зеркале мира,

 и поля приносят плоды,

 а потоки чтят берега,

 раненый единорог, возвращенный смертью к началу,

 сокровенные вечные устои,

 равновесие мира —

 все это или память об этом – в книгах,

 которые я стерегу, замурованный в башне.

 Татары явились с севера

 на длинногривых лошадках,

 разгромили полки,

 посланные Сыном Неба в наказание их бесчинства,

 возвели пирамиды огня, раскроили глотки,

 перерезали праведных и недостойных,

 перерезали рабов на цепи, охранявших ворота,

 осквернили и бросили женщин

 и направились к югу,

 невинны, как звери,

 и беспощадны, как сабли.

 На неверной заре

 отец моего отца

 сумел укрыть эти книги.

 Вот они, в башне, где я похоронен,

 вспоминают иное время,

 древние и чужие.

 Свет ко мне не доходит. Книжные полки

 высоки, и моим годам не сравниться с ними.

 Бесконечные пыль и сон обступают башню.

 Так зачем лукавить с собою?

 Я неграмотен, это правда,

 но утешаюсь мыслью,

 что воображенье и память неразличимы,

 если ты пережил себя,

 видя все, что было столицей

 и снова стало пустыней.

 Так почему не представить,

 что однажды и я чудом проникну в мудрость

 и умелой рукой выведу вещие знаки?

 Мое имя – Цзян. Я – стерегущий книги,

 быть может последние в мире,

 ведь нам ничего не известно о Поднебесной

 и Сыне Неба.

 Вот они, рядом, на высоких полках,

 недоступные и близкие книги,

 сокровенные и ясные, как звезды.

 Вот они, рядом, сады и храмы.

Гаучо

Кто бы сказал им, что их предки пришли сюда из-за моря, и рассказал, что такое море и его стихия.

Полукровки с кровью белого человека, они белого не ставили ни во что; полукровки с кровью краснокожих, этих они считали врагами.

Многие из них никогда не слышали слова «гаучо» или, слыша, воспринимали его как брань.

Они познали пути звезд, обычаи ветров и привычки птиц, предсказания облаков, плывущих с юга, и луны с ее короной.

Они – пастухи с далеких поместий, крепко сидящие на полуобъезженных лошадях, гуртовщики, наездники, умело обращающиеся с арканом и клеймом, вожаки бригад, участники полицейских разъездов, иногда одиночки, отверженные, скрывающиеся от правосудия, а иногда среди них мог объявиться и пайядор, негромко и неторопливо напевающий всю ночь, пока не займется заря.