Рубаи

Хочу рассеять все свои сомненья:

 способен ли писать стихотворенья

 персидские – и вспомнить время, в коем

 мы, нынешние, только сновиденья?

 Хочу я возвестить, что плоть людская

 есть прах, огнь – пепел, а вода речная

 есть образ наших жизней неизменный,

 и медленно идем мы, поспешая.

 Хочу сказать, что вечное строенье

 легко разрушит ветра дуновенье,

 и молнии свет бесконечно длится,

 а все столетья – лишь одно мгновенье.

 Хочу сказать, что соловей весною

 всего лишь раз поет ночной порою,

 и звезды с высоты своей небесной

 не рассыпают злато над землею.

 Хочу сказать: в твоей поэме страстной

 луна над садом вешним столь прекрасна,

 но эта же луна в аллеях сада

 тебя найти надеется напрасно.

 Ведь ты, в пруду садовом отраженный, —

 один из многих образов, рожденный

 луной вечерней в полумраке сонном,

 на вечность поневоле обреченный.

 О, пусть луна персидская в небесной

 лазури явит нам свой лик чудесный.

 Вчера – это сегодня. Ты – другие.

 Ты – голос всех взывающих из бездны.

К Израилю

Израиль, скрыто тьмой: в каком потоке

 моей старинной крови ты со мной

 смог породниться. И в стране какой

 скрестились наших прадедов дороги.

 Не знаю. Но я знаю: ты – в священной

 той книге, коя повествует нам,

 как сотворен был мир, рожден Адам

 и нес свой крест Христос окровавленный.

 Да, в этой книге – ты. Она – зерцало

 любого, кто склоняется над ней,

 в ней – Божий лик; а для земных людей

 начертано бед нынешних начало.

 Израиль, Стену Плача сохранив,

 да будешь ты в Господней страсти жив.

Израиль

Он, бывший заключенным и изгоем,

 он, обреченный на удел змеи —

 хранительницы мерзостного клада,

 он, Шейлоком оставшийся для всех,

 он, преклоняющийся до земли,

 чтоб вспоминать о прежних кущах Рая,

 слепой старик, назначенный свалить

 колонны храма,

 лицо, приговоренное к личине,

 он, все же ставший, всем наперекор,

 Спинозою, Бал-Шемом, каббалистом,

 Народом Книги,

 устами, славящими из глубин

 божественную справедливость неба,

 дантист и адвокат,

 беседовавший с Богом на вершине,

 он, обреченный на удел отбросов

 и мерзостей, судьбу еврея,

 уничтожаемый огнем, камнями

 и газом смертных камер,

 отвоевавший трудное бессмертье

 и сызнова бросающийся в бой

 на беспощадный свет своей победы, —

 прекрасный, словно лев в сиянье дня!

Июнь 1968 года

На золотистом закате

 (или в пору покоя, чьим символом

 мог бы стать золотистый закат)

 человек расставляет тома

 на привычные полки,

 ощущая ткань, кожу, пергамент

 и радость, которую дарят

 соблюденье обычая

 и водворенье порядка.