Но есть и от забвенья

 свой оберег, Вергилиево эхо, —

 и улицы живит ночами свет

 твоих неугасимых преисподних,

 походка фраз, нечаянность метафор

 и золотая канувшая тень.

 Что наша трусость, если на земле

 есть хоть один, не испытавший страха?

 Что вся печаль, когда за сотни лет

 хотя б один признался в полном счастье?

 И что потерянное поколенье,

 пожухнувшее зеркало, когда

 его твои оправдывают книги?

 Я – все они, все мы, кого спасла

 твоя неукоснительная строгость,

 чью жизнь твой труд невольно искупил.

Израиль, 1969

Я боялся, что Израиль станет

 вотчиной сладостной тоски,

 которая копилась долгие годы,

 точно в сундуке, полном страданий,

 в еврейских кварталах, в степях и во снах,

 за стенами враждебных городов, —

 тоски по Иерусалиму, что чувствовал каждый,

 томясь между реками Вавилона.

 И чем ты был, Израиль, если не этой тоской,

 не жаждой спасти

 из непостоянства времени

 свою древнюю книгу, чудеса и молитвы,

 свое одиночество перед Богом?

 Но ты не таков. Древнейший народ

 оказался и самым юным.

 Ты манишь людей не садами,

 не золотом и пресыщенностью,

 но долей суровой, святая земля.

 Израиль взывает без слов:

 Забудь, кто ты есть.

 Забудь, кого ты оставил.

 Забудь, кем ты был на земле,

 на которой встречал рассвет и закат

 и по которой теперь не заплачешь.

 Забудь язык отцов и усвой

 язык Рая.

 Стань сыном Израиля, стань солдатом.

 Воздвигни дом родной на песке и болоте,

 бок о бок с братом своим, чье лицо

 ты прежде ни разу не видел.

 Мы обещаем тебе лишь одно:

 место на поле сражения.

Две вариации на тему «Ritter, Tod und Teufel»[24]

I

Под призрачным забралом – непреклонный

 Лик, словно меч, неотвратимо ждущий

 В глубоких ножнах. Голой зимней пущей

 Вершит свой путь, не дрогнув, этот конный.

 Его тупые твари обступили

 Толпою: Дьявол с рабьими глазами,

 Седой старик с песочными часами

 И лабиринты вьющихся рептилий.

 Железный паладин на бездорожье,

 Ты не запятнан слабостью и ложью

 И свыкся с тяжкою судьбой земною —

 Карать и править. Ты – само бесстрашье

 И не отступишься, Германец, даже

 Перед Погибелью и Сатаною.

II

Есть два пути. Тот – гордого стального

 Мужчины, скачущего на коне

 Все с той же верой той же зимней пущей

 Земли среди гримас и неподвижных,

 Зловещих плясок Дьявола и Смерти, —

 И краткий мой. В какой былой ночи,

 С какой зарею давней я увидел

 Впервые призрачную эпопею,

 Сон Дюрера, продлившийся века,

 Героя и толпу его подобий,

 Что ищут, ждут и выследят – меня?

 Меня, не латника, увещевает

 Седой старик, увенчанный змеиным

 Клубком. И та клепсидра отмеряет

 Мои часы, а не его бессмертье.

 Я обречен стать сумраком и прахом,

 Я, позже вышедший, прибуду первым

 К концу.