Кембридж, 1968

The unending gift[23]

Один художник пообещал нам картину.

     Здесь, в Новой Англии, я узнал, что он

     умер, и снова мне стало грустно оттого, что

     жизнь – как сон. Я думал об ушедшем

     человеке и о его картине.

 (Лишь только боги могут обещать: они бессмертны.)

 Я думал о том, что картина не займет

     предназначенного ей места.

 А потом я подумал: была бы она здесь, была бы

     еще одна вещь во времени, еще один

     предмет, привычная домашняя безделица; а

     теперь она безгранична, бесконечна,

     способна на любую форму, цвет, ничем не

     скована.

 Она в каком-то смысле существует. И будет жить,

     расти, как музыка, останется со мною до

     конца. Спасибо, Хорхе Ларко.

 (И люди тоже могут обещать: есть в обещании

     бессмертия частица.)

20 мая 1928 года

Отныне он неуязвим, как боги.

Ничто не может причинить ему боль: ни отказавшая женщина, ни чахотка, ни муки стихосложения, ни тот белый кружок – луна, который он не должен описывать словами.

Он не спеша идет под липами; глядит на двери и балюстрады, – и не для того, чтобы их запомнить.

Он знает, сколько дней и ночей у него осталось.

Он подчинил себя строгому распорядку. Он сделает то, что задумал, пройдет по намеченным улицам, коснется забора и дерева, чтобы будущее стало таким же неотвратимым, как прошлое.

Он действует так, чтобы событие, которого он жаждет и боится, оказалось всего лишь последним в ряду других событий.

Он идет по Сорок девятой улице; и думает, что никогда не дойдет до последнего дома.

Он уже попрощался с друзьями, не подозревающими о его решении.

Он думает, что никогда не узнает, пойдет ли завтра дождь.

Встречает знакомого и обменивается с ним шутками. И знает, что спустя какое-то время эта встреча станет легендой.

Отныне он неуязвим, как мертвые.

В назначенный час он поднимется по мраморным ступеням (и это навсегда запомнят другие).

Спустится в ванную комнату; вода быстро смоет кровь с шахматной плитки. На него смотрит зеркало.

Он пригладит волосы, поправит галстук (как и подобает молодому поэту, он всегда был немного франтом) и попытается вообразить, что другой, тот, кто смотрит из зеркала, совершает все эти действия, а он, как двойник, повторяет. И в нужный момент не дрогнет рука. Спокойно, непринужденно он поднесет к виску пистолет.

Так, я думаю, все и случилось.

Рикардо Гуиральдес

Мы помним с неизменной теплотою,

 как был учтив он и любезен; он

 был добротою щедро наделен,

 со светлою, что ясный день, душою.

 Мне помнятся и стать его, и сила,

 и тонкие черты его лица,

 свет славы, отблеск близкого конца,

 рука, что стан гитары обхватила.

 Я вижу, словно в светлом сновиденье

 (ты – явь, я – этой яви отраженье),

 что с нами ты на улице Кинтана

 беседуешь. Ты, маг и мертвый, в поле

 очнулся среди жеребят, на воле

 резвящихся под солнцем утром рано.

Лабиринт

Спасти меня и Зевсу не под силу

 из этих каменных тенет. Забыто,

 кем прежде был.