То лес, а то поединок,

 лицом к лицу и спиной к спине.

 Так он жил, убивая и прячась.

 Так и прожил, как будто во сне.

 Его полиции выдала

 подружка. И в том беда,

 что, раньше или позднее,

 нас жизнь выдает всегда.

Хвала тьме

 (1969)

Предисловие

Поначалу не помышляя об этом, я посвятил свою, уже достаточно длинную, жизнь словесности, преподаванию, досугу, неспешному и причудливому течению разговора, филологии (которой не знаю до сих пор), загадочной привязанности к Буэнос-Айресу и таинственно неопределенному глубокомыслию, которое, не без тщеславия, называют метафизикой. В моей жизни у меня были друзья, и что важно – их было немного. Думаю, у меня не было врагов, а если и были, я об этом так и не узнал. Правда в том, что никто нас так не ранит, не огорчает так, как это могут сделать те, кого мы любим. Теперь, когда мне уже семьдесят (помните слова Уитмена: «Вопрошая семидесятый свой год»?), я отдаю в печать свою пятую книгу стихов.

Карлос Фриас предложил, чтобы я в этом предисловии изложил свою эстетику. Но моя незначительность, да и мое желание – против этого. Нет у меня никакой эстетики. Время научило меня некоторым трюкам: избегать синонимов, они сулят лишь воображаемые отличия, а также избегать испанизмов, аргентинизмов, архаизмов и неологизмов; использовать слова обычные, а не поражающие воображение, вводить в повествование что-нибудь случайное (как этого хочет сейчас читатель), демонстрировать некоторую неопределенность, ведь если реальная действительность точна, определенна, то память – нет; излагать события (этому меня научили Киплинг и исландские саги), как будто ты в них не все до конца понимаешь; помнить, что предшествующие нормы не являются обязательными и что время потом их отменит. Такие уловки и приемы – это еще не эстетика. Помимо всего прочего, я в нее не верю. В целом она не более чем пустая абстракция и может меняться у каждого писателя, в каждом тексте; она не более чем случайный стимул или инструмент.

Итак, это моя пятая книга стихов. Резонно предположить, что она будет не лучше и не хуже других. К темам, которые уже предвидит мой привычный читатель, – зеркала, лабиринты и мечи – прибавятся еще две: старость и этика. Как известно, именно этика всегда привлекала внимание Роберта Льюиса Стивенсона, человека, который благодаря литературе стал мне другом. Внимание к этике – это одна из добродетелей, из-за которой я предпочитаю народы протестантской веры, а не нации веры католической. Мильтон в своей академии хотел учить детей физике, математике, астрономии и естественным наукам; доктор Джонсон в середине XVIII века отметил: «Благоразумие и справедливость – это привилегии и добродетели, которые существуют во все времена и повсюду; мы всегда моралисты и лишь иногда геометры».

На этих страницах сосуществуют, и думаю бесконфликтно, стихи и проза. Я мог бы привести и другие подобные, известные примеры – «Утешение философией» Боэция, рассказы Чосера, «Тысяча и одна ночь», – но скорее скажу, что различия между прозой и поэзией мне кажутся случайными и я хотел бы, чтобы эту книгу читали как сборник стихов. Сама по себе она не эстетический факт, а физический предмет среди прочих; эстетическим событием она может стать, только когда его создают или читают. Часто утверждают, что верлибр не что иное, как типографское подобие поэзии; думаю, это утверждение ошибочно. Помимо ритма, стихотворение в напечатанном виде как бы извещает читателя, что его ждут поэтические эмоции, а не информация и рассуждения. Я иногда страстно желал обрести широкое дыхание, как в псалмах[21] или в стихах Уолта Уитмена; но по прошествии лет не без грусти отмечаю, что мне удалось лишь использовать попеременно такие метры, как александрийский, одиннадцатисложник и семисложник.