Его больше нет, а с ним

 и память навеки пропала

 о том ушедшем Палермо,

 о днях пустырей и кинжала.

 Его больше нет, но ответьте,

 что делать вам, дон Никанор,

 на небесах без бильярда,

 без ставок, без карт и без шпор?

Нож в Эль-Норте

Там, за ручьем Мальдонадо,

 что, в землю зарывшись, ослеп,

 в сером квартале, который

 несчастным Каррьего воспет,

 за полуприкрытой дверцей

 во внутренний двор с беседкой,

 где плач влюбленной гитары

 ночами слышен нередко,

 там ящик лежит, а на дне

 дремлет блестящий металл —

 среди вещей, что забыты

 временем, спрятан кинжал.

 Чилиец Саверио Суарес

 когда-то носил этот нож,

 на выборах и в притонах

 он был неизменно хорош.

 Мальчишки – они как дьявол:

 отыщут нож втихаря,

 проверят подушечкой пальца

 наточенность острия.

 Сколько раз в христианскую плоть

 вторгалось железо кинжала,

 теперь он лежит позабытый

 в ожиданьи руки, что стала

 прахом. Сквозь пыльные стекла,

 что солнечный луч пронизал,

 через дома и годы

 я вижу тебя, кинжал.

Красавчик

Спою вам про куманька,

 который блистал когда-то

 во всех несвятых домах

 квартала Триумвирато.

 Он был по-пижонски одет,

 манерами – задавака;

 черная шляпа, костюм,

 и туфли черны от лака.

 Штрихом к его красоте

 выглядывал из-под шляпы

 короткий изогнутый шрам —

 как след от кошачьей лапы.

 Метис он был или мулат,

 картежник, танцор каких мало,

 любимец всего конвентильо

 и даже всего квартала.

 Девчонки со смуглой кожей

 охотно и без опаски

 дарили ему любовь

 и отвечали на ласки.

 Но человек, как известно,

 договором со смертью связан,

 и где бы свой жребий ни встретил —

 он долг уплатить обязан.

 Пуля настигла его

 между Темс и Триумвирато,

 теперь он неподалеку —

 в квартале Смерти горбатой.

Милонга смуглых

Мой голос высок и ярок,

 словно цветок живой.

 Сегодня, сеньоры, пою вам

 о людях с кожей цветной.

 Черный мрамор – так говорили

 голландцы и англичане,

 после долгих месяцев качки

 сгрузившие их на причале.

 Здесь, в районе Ретиро,

 рынок рабов находился,

 здесь их и продавали,

 и каждый на что-то сгодился.

 Здесь о земле своей львиной,

 как дети, они позабыли,

 здесь дали им новый обычай

 и к новой любви приучили.

 Когда родилась отчизна

 майским весенним днем,

 гаучо наши умели

 сражаться только верхом.