Не страсть, а страх связал нас. Не за то ли

 Мой старый город и люблю до боли?

Сыну

Не мной ты создан – всеми, кто доныне

 Сменялись бесконечными родами

 И лабиринт, что начат при Адаме,

 Вели братоубийственной пустыней

 С тех зорь (теперь – мифических потемок)

 До нас, передавая, как наследье,

 Кровь, текшую в моем отце и деде

 И вновь ожившую в тебе, потомок.

 Все это – я. Мы все. Тысячелетний

 Единый ряд с тобою и сынами

 Твоими. Все, кто за и перед нами,

 От красной глины до трубы последней.

 Я переполнен ими. Сущность вечна

 Во временном, чья форма скоротечна.

Кинжал

Маргарите Бунге

В ящике стола лежит кинжал.

Он был выкован в Толедо, в конце прошлого века. Его передал моему отцу Луис Мелиан Лафинур, отец привез его из Уругвая; его держал в руке Эваристо Каррьего.

Все, кто его видит, стремятся с ним поиграть; они сразу чувствуют, что давно этого хотели; рука поспешно тянется к застывшей в ожидании рукояти; послушное и могучее лезвие с легкостью скользит внутри ножен.

Кинжалу нужно другое.

Этот кинжал – больше, чем соединение металлов; люди задумали и изготовили его для одной важной задачи; он как будто обладает вечностью – тот кинжал, что лишь вчера убил мужчину в Такуарембо́, и те кинжалы, что убили Цезаря. Он хочет убивать, он хочет пролить резвую кровь.

В ящике письменного стола, среди черновиков и писем, беспрерывно снится кинжалу его простой тигриный сон, и рука приходит в волнение, когда сжимает кинжал, потому что приходит в волнение металл – в каждом прикосновении он предчувствует убийцу, для которого и был создан.

Порой он вызывает у меня жалость. Столько крепости, столько веры, столько убежденности и наивной гордости, а годы проходят впустую.

Прежние поножовщики

Опять темнеют, под аркадой стоя,

 В Июльском переулке эти тени,

 С такими же тенями в столкновенье

 Или другою хищницей – нуждою.

 Лишь солнце по окраинным кварталам

 Скользнет последним бликом рыжеватым,

 Они тут снова – со своим закатом

 И верными подругой и кинжалом.

 Они в любой частице нашей яви:

 В гитарной ноте, россказнях, чеканке

 Лица, манере посвиста, осанке,

 В убогих буднях и подспудной славе.

 Во дворике с беседкой потайною

 И профилем над дрогнувшей струною.

Для шести струн

 (1965)

Предисловие

Всякое чтение подразумевает сотрудничество и отчасти сообщничество. В «Фаусте» мы должны допустить, что гаучо способен понять сюжет оперы, спетой на незнакомом языке; в «Мартине Фьерро» – принять чередование бахвальства с жалобами, что объясняется политическими задачами этого произведения, но совершенно чуждо нелегкой судьбе крестьян и сдержанному слогу пайядоров.

Что касается моих скромных милонг, читателю придется замещать отсутствие музыки образом мужчины, напевающего на пороге своего дома или в альмасене, аккомпанируя себе на гитаре. Рука скользит по струнам, и слова говорят больше, чем аккорды.

Я стремился избежать сентиментальщины безутешного «танго-песни» и систематического использования лунфардо, который придает простым куплетам искусственный тон.

Если бы эти милонги были сложены около 1890 года, они были бы наивными и лихими; теперь они просто элегии.

По моему мнению, эти стихи не требуют никаких других пояснений.