Твой памятник – не мрамор величавый:

 шесть пядей праха стали мерой славы.

Море

Еще из снов (и страхов) не свивало

 Сознанье космогоний и преданий,

 И не мельчало время, дни чеканя,

 А море, как всегда, существовало.

 Кто в нем таится? Кто колышет недра

 С землей в извечном и бесплодном споре?

 Кто в тысяче обличий – то же море

 Блистаний, бездн, случайности и ветра?

 Его встречаешь каждый раз впервые,

 Как все, что неподдельно и исконно:

 Тускнеющую кромку небосклона,

 Луну и головни вечеровые.

 Кто в нем таится? Кто – во мне? Узна́ю,

 Когда окончится тщета земная.

Утро 1649 года

Карл шествует среди толпы. Без дрожи

 глядит на свой народ. Не огражден

 руками стражников, освобожден

 от страхов, прикрывающихся ложью,

 он знает: будет смерть, но не забвенье,

 он и сейчас король. Незыблем срок:

 сегодня казнь. Но опытный игрок

 собой владеет в каждое мгновенье:

 ни горечи, ни страха не заметно.

 До дна он чашу жизни осушил,

 он безоружен средь толпы несметной,

 но эшафот его не устрашил.

 И судьи – не Судья. Взмахнул приветно

 и улыбается. Он так и жил.

Поэту из племени саксов

Нортумбрии снега забыли след,

 хоть знали шум шагов твоих когда-то,

 а сколько разделяют нас закатов,

 мой серый брат, неведом мне ответ.

 Ты медленно и в медленной тени

 метафоры слагал клинков разящих,

 лесов сосновых, ужасы таящих,

 и одиночества, что множат дни.

 Где имя мне искать твое, твой след?

 Они забвеньем древности сокрыты;

 и как земные дни твои прожиты,

 не отыскать вовеки мне ответ.

 Ты шел тропой пустынною своей,

 а ныне ты – лишь песнь былых мечей.

Буэнос-Айрес

Когда-то я искал тебя, отрада,

 Там, где сходились вечер и равнина

 И холодок от кедров и жасмина

 Дремал в саду за кованой оградой.

 Ты был в Палермо – родине поверий

 Про век ножа и карточной колоды

 И в отсветах пожухлой позолоты

 На рукояти молотка у двери

 В забытом доме. След твоей печати

 Лежал в дворах, спускающихся к Югу,

 В растущей тени, ползавшей по кругу

 И медленно густевшей на закате.

 Теперь во мне ты, ставший потайною

 Моей судьбой – всем, что уйдет со мною.

Буэнос-Айрес

Запечатлел он, как на точном плане,

 Мои обиды и мои потери:

 Я провожал закат у этой двери,

 У тех колонн напрасно ждал свиданья.

 Здесь дни мои, стираясь посегодня,

 Не обошли меня нехитрым даром

 Людской судьбы; по этим тротуарам

 Тку лабиринт, и он все безысходней.

 Здесь вечера тускнеют, ожидая

 Плодов, которые сулят им зори.

 Здесь тень моя легко сольется вскоре

 С последней тьмой, такая же пустая.

 Не страсть, а страх связал нас. Не за то ли

 Мой старый город и люблю до боли?

Сыну

Не мной ты создан – всеми, кто доныне

 Сменялись бесконечными родами

 И лабиринт, что начат при Адаме,

 Вели братоубийственной пустыней

 С тех зорь (теперь – мифических потемок)

 До нас, передавая, как наследье,

 Кровь, текшую в моем отце и деде

 И вновь ожившую в тебе, потомок.