что в час зари на площади пустынной

 конем из бронзы правит сквозь столетья,

 ни с мрамора взирающие лики,

 ни те, кто прахом воинским своим

 поля американские удобрил,

 ни стихотворец, ни герой, ни тот,

 кто день за днем жил праведно и честно —

 и память о том подвиге оставил.

 Ни знак не равен родине, ни символ.

 Ни времени изменчивый поток,

 исполненный сражений, шпаг, гонений,

 не скоро заселенных областей,

 граничащих с рассветом и закатом,

 и наших лиц, которые стареют,

 в мутнеющие глядя зеркала,

 и тягостных неназванных страданий,

 что длятся беспрерывно до зари,

 и ливней, что прозрачной пеленою

 спускаются на черные сады.

 Но родина – всечасное деянье,

 как этот мир. (Ведь если б Вечный Зритель

 на миг во сне нас видеть перестал,

 то нас бы яркой молнией сразило

 Его неумолимое забвенье.)

 Никто не равен родине, но мы

 достойны быть должны той древней клятвы,

 что в старом доме принесли отцы,

 не ведавшие, в чем они клянутся,

 но клятвой сотворившие себя

 как нацию грядущих аргентинцев.

 Мы, их потомки, служим подтвержденьем,

 что смерти не напрасны тех мужей;

 нести их бремя славное – наш долг,

 завещанный тенями наших предков,

 чью память мы обязаны спасти.

 Никто не равен родине. Мы сами

 ее творим. И пусть не угасает

 во мне и в нас таинственный огонь.

Сон

Но если сон – всего лишь час покоя

 И отдыха (по ходовым сужденьям),

 То отчего с нежданным пробужденьем

 Как бы теряем что-то дорогое?

 Чем грустно утро? Бденье нас лишает

 В словах неописуемого дара —

 Глубин, открытых только для кошмара,

 Который зори снами украшают,

 Мишурными подделками несметных

 Сокровищ мрака, кладов мирозданья

 Без времени, пространства и названья,

 Что криво брезжит в зеркалах рассветных.

 Кем ты окажешься порой ночною,

 В безвестном сне, за этою стеною?

Хунин

Я – это я, но и другой, сраженный,

 Кто дал мне эту кровь и это имя,

 Кто распрощался с домом и родными

 И дрался у Сепеды и Павона.

 Я воскрешаю твой Хунин былого,

 Мой предок Борхес. Слышишь, ставший тенью

 И прахом? Или бронзу сновиденья

 Уже не тронет немощное слово?

 Или сквозь жалкие мои глазницы

 Ты видишь день эпического боя,

 Отводок, пересаженный тобою,

 Загоны и набеги на границе?

 Мне снится строгий профиль, чуть усталый…

 Но кем ты был и что с тобою стало?

 Хунин, 1966

Солдату из армии генерала Ли (1862)

Его шальною пулею убило

 над безмятежною рекой, чье имя

 он не узнал, упав. (Все так и было —

 не с этим, так с несчетными другими.)

 В медовом воздухе над ним склонилась

 сосна, колышась. По щеке небритой

 шел муравей походкой деловитой.

 Светало. Столькое кругом сменилось

 и сменится до той неразличимой

 поры, когда спою о погребенном

 тебе, не выдавшем себя ни стоном

 и в смертный миг оставшемся мужчиной.