Элегия

Быть Борхесом – странная участь:

 плавать по стольким разным морям планеты

 или по одному, но под разными именами,

 быть в Цюрихе, в Эдинбурге, в обеих Кордовах разом —

 Техасской и Колумбийской,

 после многих поколений вернуться

 в свои родовые земли —

 Португалию, Андалусию и два-три графства,

 где когда-то сошлись и смешали кровь датчане и саксы,

 заплутаться в красном и мирном лондонском лабиринте,

 стареть в бесчисленных отраженьях,

 безуспешно ловить взгляды мраморных статуй,

 изучать литографии, энциклопедии, карты,

 видеть все, что отпущено людям, —

 смерть, непосильное утро,

 равнину и робкие звезды,

 а на самом деле не видеть из них ничего,

 кроме лица той девушки из столицы,

 лица, которое хочешь забыть навеки.

 Быть Борхесом – странная участь,

 впрочем, такая же, как любая другая.

 Богота, 1963

Adam cast forth[19]

Тот райский сад был грезой или былью?

 Ответа жду за обступившей мглою,

 Как утешенья: не было ль былое

 (Владение Адама, нынче – пыли)

 Лишь мыслью мне навеянного снами

 Творца? Столетия бегут, стирая

 Из памяти далекий отсвет рая,

 И все ж он был, и есть, и будет с нами,

 Пусть не для нас. Нам суждено иное:

 Земля, где Каины идут войною

 На Авелей, все ту же сея смуту.

 Но знаю: есть бесценная отрада —

 Узнать любовь и тем коснуться Сада

 Нетленного хотя бы на минуту.

Одной монете

В холодный ненастный вечер я отплыл из Монтевидео.

 И когда обогнули Серро,

 я бросил с верхней палубы

 монету, которая, блеснув, утонула в мутных водах, —

 кусочек света, унесенный временем и тьмой.

 Я почувствовал, что совершил непоправимый поступок,

 добавив в историю планеты

 два непрерывных, параллельных и почти бесконечных ряда:

 один – мой путь, сотканный из любви, тревог и превратностей судьбы,

 и второй – путь того металлического диска,

 что воды уносят в мягкую бездну

 или в далекое море, которое до сих пор разъедает

 останки саксов и финикийцев.

 Каждый миг моей жизни наяву и во сне соотносится с участью слепой монеты.

 Порой я чувствую раскаяние,

 порой завидую —

 тебе, как и мы, идущей сквозь века в своем лабиринте,

 но об этом не ведающей.

Еще раз о дарах

Благодарение нерукотворному

 Лабиринту причин и следствий

 За многоликость

 Этого дивного мира,

 За разум, которому вечно снится

 План собственного лабиринта,

 За красоту Елены и упорство Улисса,

 За любовь, дарящую нам другого,

 Каким его видит Создатель,

 За непокорный алмаз и послушную воду,

 За алгебру, этот чертог скрупулезных кристаллов,

 За таинственные монеты Ангелуса Силезиуса,

 За Шопенгауэра,

 Почти постигшего мир,

 За блеск огня,

 На который никто не в силах смотреть без тайного страха,

 За каобу, кедр и сандал,

 За хлеб и за соль,

 За таинство розы,

 Цветоносной и неразличимой,

 За несколько дней и ночей 1955 года,

 За не знающих сноса парней, гоняющих по равнине

 Табуны и рассветы,

 За утро в Монтевидео,

 За искусство дружбы,

 За часы перед смертью Сократа,

 За слова, долетевшие в сумерках

 От распятья к распятью,

 За сон Востока длиною

 В тысячу и одну ночь

 И за другой – о геенне,

 Очистительной огненной башне

 И райских высотах,

 За Сведенборга,

 Говорящего с ангелами на лондонском перекрестке,

 За тайные и позабытые реки,

 Слившиеся во мне,

 За язык, на котором столетья назад говорили в Нортумбрии,

 За меч и арфу древнего сакса,

 За море – пылающую пустыню

 И тайнопись мира, которого не позна́ем,

 За музыку британской речи,

 За музыку немецкой речи,

 За золото, переливавшееся в стольких стихах,

 За эпику той зимы,

 За название непрочитанной книги «Gesta Dei per francos»[20],

 За Верлена с его голубиным нравом,

 За стеклянную призму и бронзовый разновесок,

 За полосы тигровой шкуры,

 За небоскребы Манхэттена и Сан-Франциско,

 За утро в Техасе,

 За севильца, сочинившего «Поучительное посланье»

 И предпочевшего остаться в веках безымянным,

 За кордовцев Сенеку и Лукана,

 До испанских грамматик уже создавших

 Испанскую литературу,

 За геометрию и причудливость шахмат,

 За черепаху Зенона и атлас Ройса,

 За аптечный запах эвкалипта,

 За язык, притворяющийся знаньем,

 И забвенье, которое рушит и преображает былое,

 За привычки,

 Зеркала, которые нас передразнивают и подтверждают,

 За утро с его иллюзией первоначала,

 За ночь, ее мрак и созвездья,

 За храбрость и счастье других,

 За родину, скрытую в этом жасмине

 И старой сабле,

 За Уитмена и Франциска, уже написавших главные строки,

 За то, что строки неистощимы

 И их – по числу живущих,

 А последней не будет вовеки,

 И каждая неповторима,

 За Фрэнсис Хейзлем, просящую у родных прощения,

 Что никак не умрет,

 За мгновения перед сном,

 За сон и за смерть,

 Эти два сокровенных клада,

 За дорогие дары, которых не перечислил,

 За музыку, этот загадочный образ времени.