Теперь с тобой лишь грустная отрада,

 Никчемная привычка, что ведет

 Опять к той двери, вновь на угол тот.

Угроза голода

Мать постоянных войн, вражды людской,

 да будет стерт навеки грозный образ твой!

 Ты викингов корабль влекла в морские дали,

 в пустынях племена из-за тебя друг друга убивали.

 Ты памятник самой себе воздвигла страшный,

 он называется пизанскою Голодной башней;

 мы можем угадать (лишь угадать) в пророческих стихах

 последний день Земли, всечеловечный страх.

 Волков из леса к сёлам выгоняешь постоянно,

 на воровство пойти заставила Жана Вальжана.

 Один из образов твоих – тот молчаливый бог,

 что пожирает Землю, ненасытен и жесток.

 Тот бог есть время. Есть богиня, чья обитель – склеп,

 у гроба бденье – ее млеко, голод – хлеб.

 Из-за тебя творец мистификаций Чаттертон

 принять в младые годы яд был обречен.

 Из-за тебя всю жизнь мы каждый день у Бога

 в молитвах истых просим хлеба – хоть немного.

 Вонзаешь копья и в детей новорожденных,

 и в хищников, бессильных, изможденных.

 Мать постоянных войн, вражды людской,

 да будет стерт навеки грозный образ твой!

Чужеземец

Отправив два письма и телеграмму,

 он бродит вдоль безвестных мостовых,

 зачем-то отмечая их отличья,

 и вспоминает Абердин и Лейден,

 что как-то ближе этих лабиринтов,

 где вместо путаницы – прямизна

 и где он – волей случая, как всякий,

 чья истинная жизнь совсем не здесь.

 В своем пронумерованном жилище

 он долго бреется, глядясь в стекло,

 которое его не отражает,

 и думает: как странно, что лицо

 куда непостижимей и надежней

 души, которая за ним живет

 и отчеканила его с годами.

 Вы с ним столкнетесь где-то на развилке,

 и ты отметишь: рослый, седовласый

 и как чужак глядит по сторонам.

 Неведомая женщина, скучая,

 ему предложит скоротать закат

 в каком-то зале за дверьми. Мужчина

 подумает, что вспомнятся потом,

 через года, у Северного моря,

 ночник и штора, только не лицо.

 И в этот вечер он увидит въяве

 на белом фоне для былых теней

 цепь конных на эпических просторах,

 поскольку Дальний Запад вездесущ

 и отражается во сне любого,

 хотя он там ни разу не бывал.

 Во многолюдном мраке человек

 поверит, что вернулся в город детства,

 и удивится, выходя в чужой,

 к чужим словам и под чужие звезды.

 Перед кончиной

 любому будет явлен ад и рай.

 Мой ад и рай – в тебе, Буэнос-Айрес,

 а ты для чужака моих видений

 (каким я сам бывал под чуждым небом) —

 лишь вереница тающих теней,

 которые обречены забвенью.

Читающему эти строки

Неуязвимый. Разве не дана

 тебе числом, всевластным над судьбою,

 уверенность, что все мы станем прахом?

 Река времен, в которой Гераклит

 увидел символ быстротечной жизни,

 тобой не правит? Мрамор ждет тебя,

 но не прочтешь ты надписи на нем:

 ни города, ни дат, ни эпитафий.