Лишь тень его любовная страшила,

 обычных судеб заунывный ток;

 и нежный ослепил его цветок,

 а не блестящий меч и не могила.

 И точно в мир шагнув из отраженья,

 избрал он жребий тяжкого служенья —

 кошмарам посвятив свой дивный дар.

 Быть может, после смерти, одинокий,

 он вновь слагает сумрачные строки

 в чудесный и пугающий кошмар.

Камден, 1892

Газет и кофе запах кисловатый.

 Начало воскресенья. Все известно

 До тошноты. В печати – тот же пресный

 Аллегоризм счастливого собрата,

 Как встарь. Он видит с нищенской постели,

 Изнеможенный и белоголовый,

 В докучном зеркале того, второго,

 Который, верно, и на самом деле

 Он. Рот и бороду привычной тени

 Найдя рукой, по-старчески рябою,

 Он вновь и вновь свыкается с собою.

 Конец. И раздается в запустенье:

 «Я славлю жизнь, хоть вправду жил едва ли.

 Меня Уитменом именовали».

Париж, 1856

Болезнь его за годы приучила

 К сознанью смерти. Он не мог из дому

 Без страха выйти к уличному грому

 И слиться с толпами. Уже без силы,

 Недвижный Гейне представлял, старея,

 Бег времени – неспешного потока,

 Что разлучает с тьмою и жестокой

 Судьбою человека и еврея.

 Он думал о напевах, в нем когда-то

 Звучавших, понимая обреченно:

 Трель – собственность не птицы и не кроны,

 А лет, скрывающихся без возврата.

 И не спасут от ледяной угрозы

 Твои закаты, соловьи и розы.

Рафаэль Кансинос-Ассенс

Измученный бессмертием народ,

 гонимый и камнями побиенный,

 рождал в душе поэта страх священный

 и влек его тоской своих невзгод.

 Он пил, как пьют крепчайшее вино,

 Псалмы и Песни Ветхого Завета,

 и знал, что лишь его услада эта,

 и знал, ему иного не дано.

 Его манил Израиль. Хоть далек

 поэт был от пустыни нелюдимой,

 не видел купины неопалимой,

 но слышал голос Божий, как пророк.

 Поэт, останься в памяти со мною;

 а слава миру скажет остальное.

Загадки

Я, шепчущий сегодня эти строки,

 Вдруг стану мертвым – воплощенной тайной,

 Одним в безлюдной и необычайной

 Вселенной, где не властны наши сроки.

 Так утверждают мистики. Не знаю,

 В Раю я окажусь или в геенне.

 Пророчить не решусь. В извечной смене —

 Второй Протей – история земная.

 Какой бродячий лабиринт, какая

 Зарница ожидает в заключенье,

 Когда приду к концу круговращенья,

 Бесценный опыт смерти извлекая?

 Хочу глотнуть забвенья ледяного

 И быть всегда, но не собою снова.

Мгновение

Где череда тысячелетий? Где вы,

 Миражи орд с миражными клинками?

 Где крепости, сметенные веками?

 Где Древо Жизни и другое Древо?

 Есть лишь сегодняшнее. Память строит

 Пережитое. Бег часов – рутина

 Пружинного завода. Год единый

 В своей тщете анналов мира стоит.