Сны времени – вот люди на земле,

 не бронза и не золото их плоть.

 Подобен мир тебе, а ты – Протею.

 Ты тень и отойдешь в иную тень,

 ведь неизбежный ждет тебя закат;

 подумай: разве ты уже не мертв?

Алхимик

Юнец, нечетко видимый за чадом

 И мыслями и бдениями стертый,

 С зарей опять пронизывает взглядом

 Бессонные жаровни и реторты.

 Он знает втайне: золото живое,

 Скользя Протеем, ждет его в итоге,

 Нежданное, во прахе на дороге,

 В стреле и луке с гулкой тетивою.

 В уме, не постигающем секрета,

 Таимого за топью и звездою,

 Он видит сон, где предстает водою

 Все, как учил нас Фалес из Милета,

 И сон, где неизменный и безмерный

 Бог скрыт повсюду, как латинской прозой

 Геометрично изъяснил Спиноза

 В той книге недоступнее Аверна…

 Уже зарею небо просквозило,

 И тают звезды на восточном склоне;

 Алхимик размышляет о законе,

 Связующем металлы и светила.

 Но прежде чем заветное мгновенье

 Придет, триумф над смертью знаменуя,

 Алхимик-Бог вернет его земную

 Персть в прах и тлен, в небытие, в забвенье.

Один из многих

Старик, почти что сношенный годами,

 старик, уже не ждущий даже смерти

 (нас убеждают цифрами смертей,

 но каждый втайне думает, что первый,

 единственный, окажется бессмертным),

 старик, наученный благодарить

 за нищенскую милостыню будней:

 сон, обиход привычек, вкус воды,

 блеск этимологической догадки,

 строку латинян или древних саксов,

 ее припомнившееся лицо,

 но через столько лет,

 что время растворило даже горечь,

 старик, постигший, что в любом из дней

 грядущее смыкается с забвеньем,

 старик, не раз обманывавший ближних

 и ближними обманутый не раз,

 внезапно чувствует на перекрестке

 загадочную радость,

 исток которой вовсе не надежда,

 а может быть, лишь простодушье детства,

 она сама или незримый Бог.

 Он сознает, что жертва легковерья,

 что тьма причин – страшнее всяких тигров! —

 согласно коим он приговорен

 поныне и навеки быть несчастным,

 и все-таки смиренно принимает

 миг радости, нежданную зарницу.

 Должно быть, в нас и после нашей смерти,

 когда и прах уже вернется в прах, —

 останется все тот же непонятный

 росток, в котором снова оживет

 неумолимый или безмятежный,

 неразделенный ад наш или рай.

Everness[17]

И ничему не суждено забыться:

 Господь хранит и руды, и отходы,

 Держа в предвечной памяти провидца

 И прошлые и будущие годы.

 Все двойники, которых по дороге

 Меж утреннею тьмою и ночною

 Ты в зеркалах оставил за спиною

 И что еще оставишь, выйдут сроки, —

 Все есть и пребывает неизменно

 В кристалле этой памяти – Вселенной:

 Сливаются и вновь дробятся грани

 Стены, прохода, спуска и подъема,

 Но только за чертою окоема

 Предстанут Архетипы и Блистанья.