Милонга Хасинто Чикланы

В Бальванере, я помню. Хотя

 далека эта ночь, как в тумане:

 незнакомец случайно и вскользь

 помянул о Хасинто Чиклане.

 Говорили еще о ноже,

 о площадке, где двое столкнулись,

 и сквозь годы мне виден клинок,

 что сверкнул на углу тех улиц.

 И с тех пор (как знать – почему?)

 это имя со мной постоянно:

 очень хочется мне узнать,

 что за парень был этот Чиклана.

 Для меня он высок и прям,

 с душой, не привыкшей лукавить,

 умеющий глотку не драть,

 жизнь готовый на кон поставить.

 Твердым шагом таким никто

 по земле не ступал доселе,

 и не было равных ему

 ни в любовном, ни в ратном деле.

 Выше садов и дворов —

 башни над Бальванерой

 и эта случайная смерть

 на улице тусклой, серой.

 В желтом фонарном свете

 очертаний не разберешь.

 Я вижу лишь смутные тени

 и эту гадюку – нож.

 И возможно, уже в ту минуту,

 когда вошло в него жало,

 он подумал: с уходом медлить

 мужчине совсем не пристало.

 Знает лишь Бог, из чего

 это верное сердце отлито,

 а я, сеньоры, пою

 о том, что в имени скрыто.

 Лишь одной из вещей на земле

 можно по праву гордиться:

 показавший себя храбрецом

 себя никогда не стыдится.

 Отвага вечно в цене,

 надежды всегда желанны,

 так пусть играет милонга

 в честь Хасинто Чикланы.

Милонга Никанора Паредеса

Вот зазвенела гитара,

 и я, сеньоры, сейчас

 о Никаноре Паредесе

 петь начинаю для вас.

 В гробу я его не помню,

 больным никогда не видал;

 вот вижу: район Палермо

 обходит он как феодал.

 Усы слегка поседели,

 но блеск в глазах не поблек,

 и бугорок возле сердца —

 там, где он прячет клинок.

 Тот нож был виновником смерти,

 ни слова о ней с той поры:

 огорченье случилось на скачках

 или, может, во время игры.

 А вернее, на выборах: был он

 заводилой, молва не врет.

 Там отличился он в славный

 восемьсот девяностый год.

 Прямые жесткие волосы,

 упорство как у быка,

 шарф на плечо закинут,

 в кольцах богатых рука.

 Его храбрецы окружали,

 он многими мог похвалиться:

 Хуан Муранья, Суарес

 (все знали его как Чилийца).

 Если же этим задирам

 случалось повздорить при нем,

 он прекращал их стычки

 криком и даже хлыстом.

 Невозмутимо встречал он

 все то, что печалит и радует:

 «Кто в гости пришел к мыловару —

 тот либо скользит, либо падает».

 Под перезвон гитары

 рассказы его были длинны:

 то о палатках Аделы,

 то о борделях Хунина.