Уже разбился кувшин у фонтана, уже человек поднялся на зов петуха и скрылись во мраке глядящие в окна, но и сумрак не приносит покоя.

Я знаю, это любовь: тревога и облегчение, едва лишь услышу твой голос, надежда и воспоминание, ужас жизни отныне и впредь.

Любовь с ее мифами, с ее маленьким бесполезным волшебством.

Есть угол, мимо которого я не решаюсь пройти.

Ко мне приближаются армии, полчища.

(Этой комнаты не существует; она ведь ее не видела.)

Меня выдает ее имя.

Эта женщина болит во всем моем теле.

Гаучо

Рожденный на границе, где-то в поле,

 В почти безвестном мире первозданном,

 Он усмирял напористым арканом

 Напористое бычье своеволье.

 С индейцами и белыми враждуя,

 За кость и козырь не жалея жизни,

 Он отдал все неузнанной отчизне

 И, проигравши, проиграл вчистую.

 Теперь он – прах планеты, пыль столетий.

 Под общим именем сойдя в безвестность,

 Как многие, теперь он – ход в сюжете,

 Которым пробавляется словесность.

 Он был солдатом. Под любой эгидой.

 Он шел по той геройской кордильере.

 Он присягал Уркисе и Ривере,

 Обоим. Он расправился с Лапридой.

 Он был из тех, не ищущих награды

 Ревнителей бесстрашия и стали,

 Которые прощения не ждали,

 Но смерть несли и гибли, если надо.

 И жизнь в случайной вылазке отдавший,

 Он пал у неприятельской заставы,

 Не попросив и малой крохи – даже

 Той искры в пепле, что зовется славой.

 За свежим мате ночи коротая,

 Он под навесом грезил в полудреме

 И ждал, седой, когда на окоеме

 Блеснет заря, по-прежнему пустая.

 Он гаучо себя не звал: решая

 Судьбу, не ведал ли, что есть иная.

 И тень его, себя – как мы – не зная,

 Сошла во тьму, другим – как мы – чужая.

Ты

Только один человек на земле рождался, только один человек на земле умирал.

Все прочее – просто статистика, немыслимый результат сложения.

Так же немыслимо складывать запах дождя и позавчерашний сон.

Тот человек – Одиссей, Авель, Каин, первый, кому открылся строй звездного неба, кто воздвиг первую пирамиду, кто вывел гексаграммы «Книги перемен», резчик, покрывший рунами меч Хенгиста, лучник Эйнар Тамберскельфир, Луис де Леон, книгочей, давший жизнь Сэмюэлу Джонсону, садовник Вольтера, Дарвин на носу «Бигля», еврей в газовой камере, а со временем – ты и я.

Один человек находил свою смерть в Илионе, в Метавре, под Гастингсом и Аустерлицем, Трафальгаром и Геттисбергом.

Один человек умирал в больницах, на кораблях, в непосильном одиночестве, в привычной, родной спальне.

Один человек видел необъятный рассвет.

Один человек чувствовал свежесть воды, вкус плодов и мяса.

Я говорю об одном, о единственном, об одиноком навеки.

Норман, штат Оклахома

О множественности вещей

Мне снится пуританский небосвод,

 Скупые одинокие созвездья,

 Как будто Эмерсон на небосвод

 Взирает из холодного Конкорда.

 А в наших землях преизбыток звезд.

 И человека преизбыток. Столько

 Династий насекомых и пернатых,

 Звездистых ягуаров, гибких змей,

 Растущих и сливающихся веток,

 Листвы и кофе, капель и песка,

 Давящих с каждым утром, усложняя

 Свой тонкий и бесцельный лабиринт!

 А вдруг любой примятый муравей

 Неповторим перед Творцом, избравшим

 Его для воплощенья скрупулезных

 Законов, движущих весь этот мир?

 А если нет, тогда и мирозданье —

 Сплошной изъян и тягостный хаос.