Все зеркала воды и полировки,

 Все зеркала неистощимых снов,

 Кораллы, мхи, жемчужницы и рыбы,

 Маршруты черепахи сквозь века

 И светляки лишь одного заката,

 Все поколения араукарий,

 Точеный шрифт, который не сотрет

 Ночь со страницы, – все без исключенья

 Отдельны и загадочны, как я,

 Их тут смешавший. Не решусь изъять

 Из мира ни Калигулу, ни лепру.

 Сан-Пабло, 1970

Соглядатай

Падает свет, и я просыпаюсь – он здесь.

Для начала он называет свое имя, которое (как вы понимаете) – мое.

Я возвращаюсь в рабство, что длилось семь сроков по десять лет.

Он навязывает мне свою память.

Он навязывает мне страдания каждого дня, человеческую природу.

Я его санитар; он заставляет мыть ему ноги.

Он преследует меня в зеркалах, в полированном красном дереве, в витринах.

Его когда-то отвергли несколько женщин, и я должен разделить его тоску.

Прямо сейчас он диктует мне строки, которые мне не нравятся.

Он заставляет меня упорно учить муторный англосаксонский язык.

Он навязал мне языческий культ мертвых воителей, с которыми я не смог бы перемолвиться и словом.

Почти взобравшись по лестнице, я чувствую, что он где-то рядом.

Он таится в моих шагах, в моем голосе.

Всем сердцем я его ненавижу.

И радуюсь, как ребенок, что он полуслеп.

Я в круглой камере, и бесконечная стена сжимается.

Мы не обманываем друг друга, но оба мы лжем.

Мы знаем друг друга слишком близко, мой неразлучный брат.

Ты пьешь воду из моей чаши и ешь мой хлеб.

Дверь самоубийства всегда открыта, но богословы утверждают, что в дальней тени иного царства меня тоже будет дожидаться я.

К немецкой речи

Кастильское наречье – мой удел,

 Колокола Франсиско де Кеведо,

 Но в бесконечной кочевой ночи

 Есть голоса отрадней и роднее.

 Один из них достался мне в наследство —

 Библейский и шекспировский язык,

 А на другие не скупился случай,

 Но вас, сокровища немецкой речи,

 Я выбрал сам и много лет искал,

 Сквозь лабиринт бессонниц и грамматик,

 Непроходимой чащею склонений

 И словарей, не твердых ни в одном

 Оттенке, я прокладывал дорогу.

 Писал я прежде, что в ночи со мной

 Вергилий, а теперь могу добавить:

 И Гёльдерлин, и «Херувимский странник».

 Мне Гейне шлет нездешних соловьев

 И Гёте – смуту старческого сердца,

 Его самозабвенье и корысть,

 А Келлер – розу, вложенную в руку

 Умершего, который их любил,

 Но этого бутона не увидит.

 Язык, ты главный труд своей отчизны

 С ее любовью к сросшимся корням,

 Зияньем гласных, звукописью, полной

 Прилежными гекзаметрами греков

 И ропотом родных ночей и пущ.

 Ты рядом был не раз. И нынче, с кромки

 Бессильных лет, мне видишься опять —

 Далекий, словно алгебра и месяц.

Загрустившему

Вновь старых книг листы: саксонца

 меч грубый и железный стих,

 моря и острова – до них

 Лаэрта сын доплыл, – и солнца

 персидского златой закат,

 бескрайние сады – премудрым

 в них размышлять отрадно утром,

 жасмина яркий аромат.